Наум Вайман

«Ида» не из списка Спилберга

Я стараюсь не смотреть "художественные" фильмы о Холокосте. Тяжело видеть гибель беззащитных соплеменников, да еще того и гляди нарвешься на какую-нибудь слащавую голливудскую поделку вроде "Списка Шиндлера", а тогда уж хоть святых выноси: не знаешь кого раньше мочить: то ли спильбергов, то ли шиндлеров… Однако "Иду" Павла Павликовского, получившую последний "Оскар" в серьезном соперничестве с "Левиафаном" я решил посмотреть: солидные люди рекомендовали, а поскольку я писал о "Левиафане", то любопытно было сравнить.

Рекомендации оправдались: фильм смотрится с напряжением, переживаешь до слез за его героинь, особенно за резкую, разбитную и несчастную Ванду, тетку Иды-монахини. Чувство вины за смерть сына, оставленного на произвол судьбы, приводит ее к самоубийству… Конечно, слезы, даже мои собственные и для меня самого, – не критерий качества фильма: с возрастом становишься чувствительнее к жизни, к ее даже самому робкому и незаметному трепыханию…

А если сравнивать с "Левиафаном", то сближает, на первый взгляд, отстраненность, некий взгляд сверху, и жесткая стилистика. "Ида" вообще – черно-белый офорт. И здесь это не модная нынче игривая стилизация под старину, а естественная жесткость контраста, строгое благородство оттиска с расцарапанного металла. Впрочем, насчет отстраненности все не так просто. У Звягинцева отстраненность притчи, и даже определенная холодность сердца, а жестокость жизни – жестокость мироздания, Бога. А если уж говорить о Боге, то русская церковь выглядит у Звягинцева скорее, как орудие сатаны. В "Иде" роль церкви принципиально иная, она – убежище от падшего мира и даже оплот свободы. И жизнь в фильме дана очень естественно, психологически точно, почти реалистично – никаких притч. Но при этом все происходящее кажется глубоко символичным…

Сюжет похож на "Виридиану" Луиса Бунюэля. Ида, девушка лет двадцати, с раннего детства воспитывалась в монастыре и должна принять монашеский обет. Перед принятием обета настоятельница отправляет ее "в мир", повидаться с родной теткой – важный акт свободы выбора: только познав этот мир, ты можешь считать уход из него добровольным. В миру девушка узнает, что она еврейка, семья ее погибла во время войны, осталась одна озлобленная тетка лет сорока пяти, и обе женщины отправляются в путешествие в царство мертвых, вглубь своей семейной истории. А "на дворе" убогая советская Польша начала шестидесятых, "оттепель", твист и джаз, сексуальная свобода. Похоже, что в глазах режиссера, живущего в Лондоне и на четверть еврея (что он сам подчеркивает), убога она от рождения (польские патриоты должны возмутиться). Тетка Ванда, бывший прокурор громких процессов над "врагами народа", теперь не у дел, просто злая, наглая и распутная алкоголичка. В молодости она бросила маленького сына на попечение сестры, жившей в деревне (матери Иды), и ушла воевать ("не знаю за что"). Сестра с мужем, дочерью Идой и маленьким племянником скрывались в лесу, но были убиты польскими крестьянами, которые поселились в доме убитых. Тетка с Идой приходят в этот дом, она разыскивает отца нынешнего хозяина дома, убившего, как она думает, всю семью, в том числе и ее сына. Хозяин пытается ее не пустить, она ему угрожает… В это время Ида заходит в коровник, и видит в окне коровника сияющий сказочным светом витраж – тетка рассказывала ей, что мать Иды любила рисовать и даже делала витражи. Признаюсь: в этой сцене с витражом в коровнике я увидел прорыв ненавистной мне гнойной слащавости европейского тренда на тему "еврейство, которое мы потеряли": вот, мол, они пытались хоть чуть-чуть разукрасить наш убогий хлев, а мы их убили… Крокодиловы слезы. Отца этого польского семейства, занявшего их дом, они находят в больнице. Ванда пытается его допрашивать: Ты убил? А мальчик перед смертью боялся? Где ты их зарыл? А как ты их убил, топором? Старый поляк в ответ только шепчет, что они были хорошие люди, и он им помогал, носил им еду в лес. Затем в гостиницу приходит его сын и заключает с юной монахиней сделку: вы прекращаете преследовать отца ("все равно никто ничего не докажет, что сделано, то сделано"), отказываетесь от права на дом, а я показываю, где их захоронил. Замечательно снят лес, густой, таинственный, настоящее темное царство. Крестьянин копает яму, а две женщины сидят на ее краю. Наконец, он достает маленький череп – то, что осталось от сына Ванды. Сняв с головы платок, она заворачивает в него череп и в оцепенении уходит. Крестьянин достает из ямы еще черепа и кости, Ида заворачивает их в одеяло и спрашивает: "А почему меня здесь нет?" Символическая сцена: крестьянин сидит в глубокой и темной яме, в глубине земли, и оттуда отвечает: "Ты была маленькая, никто бы не догадался, что ты еврейка, и я отнес тебя священнику, а мальчик был чернявый и обрезанный". Затем женщины отправляются в Люблин, на старое, заброшенное еврейское кладбище, и там, вдвоем, закапывают родные кости среди замшелых и покосившихся плит. И вновь густой и таинственный, почти дикий, кладбищенский лес, растревоженная лопатой земля, перепачканные ею девичьи руки, творящие крестное знамение… После этого Ида возвращается в монастырь, в его казарменную жизнь, но чувствует, что не готова принять обет. А Ванда, оставшись одна, выбрасывается из окна под бодрые звуки 41-ой симфонии Моцарта.

Смерть Ванды возвращает Иду в мир, она поселяется в ее квартире и пытается подражать тетке: одевает ее туфли на высоких каблуках, курит, пьет водку, и все под ту же музыку Моцарта. На государственных похоронах бывшего прокурора пересекаются две линии сюжета: вневременная, требующая совершить метафизический выбор, и жизнь этого мира. Во время их скитаний по дорогам Польши, Ванда, в целях провокации – испытать молодую монашенку – , подбирает красивого саксофониста, позже они встречают его в ресторане гостиницы, где парень играет в составе джазовой группы. В этот ресторан, глубоко вниз, ведет крутая винтовая лестница, куда женщины спускаются, как в веселую преисподнюю. Молодой музыкант приходит на похороны чтобы встретить Иду, и они вместе проводят ночь. Он предлагает ей сопровождать его по намеченным гастролям, сейчас они едут в Гданьск, "погуляем вдоль моря", "а потом?" спрашивает Ида. "А потом мы купим собаку, сыграем свадьбу, у нас будут дети…". "А потом?" – повторяет она свой вопрос. "А потом житье-бытье", отвечает он. По-польски звучит, кажется, "пот и муки", но я четко не расслышал. После этого диалога Ида возвращается в монастырь и принимает постриг. Объяснение или оправдание этого судьбоносного поворота в фильме отсутствует.

В картине почти все символично: серая жизнь, мрачно-таинственный лес, веселая и глупая преисподняя ресторана, распластанные в ряд монахини на полу монастыря, их безмолвная трапеза, силуэт Иды в монашеском платке, похожий на силуэт египетского Сфинкса… Но на что указует эта символика? Мы озадачены. Даже пересмотрев фильм несколько раз, не могу понять: есть ли в этом фильме некий центральный посыл, сквозной мотив, основная идея? То же недоумение осталось и после "Левиафана". Скажут: примитивный подход, искусство – это не изложение идей. Что ж, допустим, что произведение не обязано мне о чем-то рассказывать, и уж тем более – наставлять, но все-таки оно с чем-то ко мне обращается, что-то хочет сказать, увлечь в свою даль или глубь? Или как? Вот Гадамер пишет в "Актуальности прекрасного": каждое произведение искусства выстраивается в нашем сознании как непреложное высказывание, благодаря чему мы оцениваем его как некое целое. Вот этого "целого", я в названных фильмах и не почувствовал, они у меня "не выстроились". Конечно, сегодня за поиск "смысла" в произведении могут поднять на смех, но опять же у Гадамера читаю: Произведение что-то говорит человеку …словно обращено прямо к нему как нечто нынешнее и современное. Тем самым встает задача понять смысл говоримого им и сделать его понятным себе и другим. Может, фильм не ко мне обращается? Один знакомый, расхваливая фильм, пояснил: понимаешь, каждый может найти в нем что-то свое. В моих глазах – сомнительное достоинство. Получается, что современное произведение искусства, как ловкий политик, обращается сразу ко всем, что-то обещая каждому электорату (у нас выборы недавно прошли, я еще не остыл), и надеясь получить голоса (и деньги) ото всюду.

Эстетически искушенные и философски подкованные могут завернут и насчет того, что, мол, взгляд на мир нынче "десубъективирован", то бишь пропал субъект этого взгляда, личность растаяла в тумане релятивизма, и нет уже ни автора, ни тебя самого, как субъекта восприятия (тебе только кажется, что ты есть).

Заглянул я и в рецензии с целью набраться ума-разума. В них дружно отмечается, что главная тема фильма – поиск идентичности. В интервью журналу "Воздух" режиссер именно так определяет свой замысел: Думаю, дело в главной теме — идентичности. Если так, то поиск ее должен идти где-то на стыке иудаизма и христианства. Какую же идентичность обретает героиня фильма? Иудейскую, христианскую? И то и другое вместе? Но тогда каким образом все это уживается? Может быть тут попытка соединить, в духе модного нынче католического тренда (например, движение Неокатехуменат с его семинарией в Галилее), еще недавно враждебные религии? Сплошные вопросы. В одной рецензии сказано: «Ида» — это кино фундаментальных вопросов и осторожного поиска ответов. Значит, ответов нет? Не ставит ли это весь фильм под вопрос? Известный кинокритик Антон Долин вообще считает, что главная тема – "познание мира": Еврейская тема, проходящая красной нитью через фильм и составляющая его фабулу, отнюдь не единственная и вовсе не главная. Это скорее камертон: невинность девочки-послушницы оттенена многовековым грузом страдания, полученным ей по наследству, — и она не знает, что с этим делать, как не знал бы любой из нас. Героиня… вплоть до финала вообще отказывается от действий, она лишь молчит и наблюдает. … Таким образом, перед нами фильм о познании мира….

Так и хочется спросить: из "вас", или из "нас"? Мы-то знаем, что делать с этим многовековым грузом – нести его дальше, как наши отцы и деды, ничего, кряхтели, конечно, но не жаловались (Иов, правда, взбунтовался, но был поставлен на место). А перейти в христианство для них было все равно, что плюнуть в могилу отца, сказать ему: зря, дурак, мучился. А тут еще могилки-то свежие, только что вырытые…

Да, героиня действительно похожа на сфинкса, "она лишь молчит и наблюдает", но это "в миру". И наблюдение – еще далеко не познание, в лучшем случае – его начало. Что же познала героиня об этом мире? Что "природа — сфинкс", как писал Тютчев? "И может статься, никакой от века/ Загадки нет и не было у ней?"

Зaгaдкa без рaзгaдки:
Кто возврaтится вспять 
Сплясaв нa той площaдке,
  Где некому плясaть?
(Из стихотворения Арсения Тарковского "Эвридика")

А от метафизического, религиозного действия она не только не отказывается, но поступает весьма решительно, возвращаясь в монастырь.

Сам режиссер так разъясняет свою "главную тему – идентичность": Это особенно важно сегодня, в эру глобализации. Героиня осознает свою национальность и религию, обретает веру; это интересует и трогает многих. Трудно жить без веры – даже если речь не о настоящей религии, а о марксизме-ленинизме. Важен и еще один фактор: «Ида» – своего рода медитация, она не вынуждает зрителя ни к чему, не давит на него. А еще в этом фильме скрыто несколько парадоксов, они всегда привлекают.

При чем тут глобализация? "Трудно жить без веры"? Так и хочется спросить: и с этой хохмой он хочет приехать в Одессу? Какую веру обретает героиня, если она с младенчества воспитывалась в католической вере? В том смысле, что она засомневалась, а потом все-таки возвращается к вере, возвращается в монастырь? Но почему она возвращается, причем сразу после любовного акта с саксофонистом? Может саксофонист подкачал? (Шутка старого гусара.) Или "познание мира" состояло в том, что мир этот – ужасен? Что ж, вполне христианская точка зрения, и её наверняка последовательно внушали послушнице все годы ее жизни, но для такого знания можно было и не покидать монастырь. Да и тема уже исчерпана в гениальной "Виридиане". Кстати, история евреев хоть и не усыпана сахаром, Бог их гневлив и скор на расправу, однако от жизни они не бежали, и монастырей у них никогда не было. А может быть, она просто вернулась в привычную жизнь? Некоторые и из тюрьмы выйти бояться… Психологически это совершенно понятно, но вряд ли в этом состоял замысел автора. К еврейству это, во всяком случае, никакого отношения не имеет. В общем, похоже, что автор фильма не слишком озаботил себя ответами на возникающие вопросы. Более того, он с неосторожной откровенностью говорит о своих соображениях по "маркетингу" произведения: "это интересует и трогает многих". Автор не объясняет замысел, а перечисляет способы привлечения зрителя: умением не давить на него, парадоксами, модной темой. Так, может, все дело в том, чтобы привлечь многих и извлечь из этого соответствующую пользу? А я-то ломал голову над парадоксами, пытался вникнуть в "медитации", а их суть только в том, что они ни к чему зрителя "не вынуждают"… В общем, развели, как лоха.

Боюсь, что и с "Левиафаном" та же история: с одной стороны социальный конфликт, с другой – бунт женщины, тут же и цитаты из книги Иова с намеками на библейскую глубину – притча! А по сути – пустой звон. Фейк. Порнография для интеллигенции, где вместо простых психологических кнопок – набор культурных кодов, вроде связки отмычек, каждая открывает какую-то свою дверцу, щекочет свою "струнку" (каждый находит что-то свое), и зрители, потешенные интеллектуальной щекоткой, удовлетворенно расходятся по домам.

"Частный корреспондент" 04.2015

  • Другие статьи Н.Ваймана
  • Другие статьи о Катастрофе



  • TopList Rambler Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки.

    Hosting by Дизайн: © Studio Har Moria