Яаков Шавит

«Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей».*

(глава из книги "Мифологии правой", издательство Бейт-Берл и института Моше Шарета, 1986,
перевод Давида)

«Полин, дейн нахт ун майне хабен зих цунойфбахафтен».
Аарон Цейтлин, «Эстерка», Варшава 1932.¹

«Польша возродилась, и ее белый орел кричит от берега Балтийского моря до Черного моря».
Ури Цви Гринберг, Варшава-Тель-Авив, 1932-1933.^1а

I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма.

2-го сентября, через день после нацистского вторжения на землю Польши, которое началось в ночь между 31-го августа и 1-го сентября 1939, Зеэв Жаботинский, вождь ревизионистского движения, поспешил отправить из своего местонахождения во Франции телеграмму президенту Польши Игнацию Мосцицкому (Ignacy Moscicki). В этой телеграмме, трагическом документе о конце иллюзии и начале темной ночи, Жаботинский поспешил выразить поддержку президенту польской республики в том, что его армия – в силу которой Жаботинский оптимистично верил – стоит против агрессора. Несколько дней назад Жаботинский не верил, что может начаться большая война; а сейчас, когда она началась, неверно оценил соотношение сил.

Он написал так:

«In name of a Movement which years ago was among the first to realize Poland`s mission as one of the world`s greatest powers and conceived the Providential Connection between the renaissance of Jewish Palestine state and triumph of Poland, I humbly call God`s blessing upon your country [...]».²

Эти патетические слова о «связи судеб» между победой Польши и национальным возрождением еврейской Эрец-Исраэль, и о том, что ревизионизм был одним из первых, кто признал международную миссию Польши, не были словесной данью или словами поддержки, сказанными в момент кризиса. Они были выражением твердой веры Жаботинского в статус Польши, которую он назвал однажды «одним из величайших народов Европы». Они выражали также ожидания ревизионистского движения от Польши, главным образом после прихода к власти маршала Юзефа Пилсудского в мае 1926.

Эти слова отражали не только личную позицию, но и отношение всего ревизионистского движения к Польше. Это отношение тоже не было только результатом объективных факторов и политического расчета, проистекающего из ожидания сотрудничества в государственной и политической области; его источником была глубокая и аутентичная солидарность с Польшей и ее историей, с ее разочарованиями и чаяниями. Польша была местом расцвета и оформления ревизионизма между двумя мировыми войнами, местом, где оформилась его политическая культура и где шла его основная борьба за контроль и гегемонию в сионистском движении.³ Польша тридцатых годов парадоксальным образом стала исторической ареной, на которой произойдет величайшая катастрофа еврейского народа, и в то же время: единственная великая политическая надежда на избавление.

При виде польских солдат в Эрец-Исраэль Абу Ахимеира, радикального национального идеолога, посетили размышления о сходстве между сионизмом и польским национализмом, и он пришел к выводу, что провал сионизма произошел от того, что он не скопировал достаточно черт с Польши и не был достаточно «польским» (!):

«Поколение автора этих строк было воспитано в лоне русской или ашкеназской культуры [под ашкеназской имеется в виду немецкая культура. Д. Г.], к сожалению. Сходным между русской культурой и ашкеназской культурой является то, что они обе произведения народа, который не волновался за национальное существование. Русская культура это филантропическая культура по сути и в конечном счете. Ашкеназская это культура индивида с его волнениями и радостями. Будучи сытыми народами в национальном смысле, перед создателями русской и ашкеназской культуры не стоял вопрос существования и сохранения нации. И если мы впитали русские космополитические идеи и ашкеназский эгоизм, то они стали для нас отравой. Жаль, очень жаль, что наше поколение мало впитало польскую культуру девятнадцатого века. Это культура не человечества, не человека, а культура нации. Гете, Достоевский и Толстой отравили нас – сынов народа, сражающегося за национальное существование, а лекарством для наших костей могли стать великие писатели и поэты польской литературы».⁴

Следует помнить, что когда Зеэв Жаботинский, Союз сионистов-ревизионистов и БЕЙТАР появились на арене сионизма, они сразу же были определены своими соперниками как движение, до мозга костей пропитанное рыцарским, романтическим польским духом. Ревизионизм неоднократно описывался как «романтическое польское» движение по своему характеру, взявшее из польской политической культуры образцы идеологии, этоса, правил поведения и репертуар образов и риторических высокопарностей. Не только идеология – ревизионистский уклад жизни и ревизионистский дух, и даже «ревизионистская ментальность» - все они описывались как «романтические польские» до мозга костей. Ревизионизм иногда описывался как пробившийся из польского средневековья или из польской героической литературы, которая говорит о героической Польше древности.

В этой главе я не собираюсь проверять схожесть моделей политического поведения в сионизме вообще и в ревизионизме в частности с его возможными образцами в польской политике, политической культуре и литературе. Такая проверка мне и не по силам, из-за знакомства только по вторичным источникам с соответствующими аспектами в польской культуре. Поэтому я собираюсь сосредоточиться на заявленной связи, то есть: я собираюсь рассмотреть публичные и однозначные высказывания в ревизионистском лагере о существовании глубокой связи между сионизмом и Польшей, а также о необходимости одалживания национальных и культурных моделей из польского наследия. Здесь также будут рассмотрены несколько заявленных попыток подражания и копирования таких образцов. Воплотились ли заявления в жизнь, либо они отражают культурную и политическую реальность, это другой вопрос. Моим интересом здесь является заявленное сознание, и только оно.⁵

* * *

Процесс «полонизации» евреев Польши углубился и расширился между двумя мировыми войнами. Многие евреи стали поляками сердцем и душой и сделали польскую культуру образцом, по которому судили о конкретном еврейском существовании и устанавливали для себя желаемые идеальные образцы.⁶ Фоном этого было осознание аналогий между судьбой Польши и судьбой еврейского народа, и глубокие основы польского филосемитизма в различных узких кругах, а также влияние еврейских источников на польское национальное мессианство прямым либо косвенным и весьма извилистым путем.⁷ Надо отметить, что у процесса культуризации в Польше было два разных направления: первое - направление ассимиляции, влияние и результаты которой были незначительны в численном аспекте, а второе – попытка скопировать польский образец в еврейское национальное общество, чтобы обеспечить его из польских источников. Подражание польскому образцу, о котором здесь идет речь, предназначалось не для интеграции и смешивания евреев с польским обществом, с потерей собственной идентификации, а наоборот: для придания жизненности и силы национальному оплодотворению и особости, когда дальним идеалом – как минимум для ревизионистов – было осуществление еврейского национализма по польскому образцу на земле Сиона...

В системе связей и влияний, о которой здесь идет речь, польская национальная культура играла роль «передающей» культуры, а сионистская политическая культура, главным образом в ее ревизионистском варианте – роль «принимающей» культуры.⁸ Почти все сионистские объединения, которые развились и оформились в Польше перед первой мировой войной и после нее, были пропитаны польской романтической атмосферой, которая культивировала такие понятия и ценности, как «легионерство», «военность» и «героизм». Они были пропитаны тем, что Жаботинский называл «добавочной душой», пропитанной атмосферой «трагики и романтики».⁹ Но отношение к этой романтике и готовность делать из нее идеологические и политические выводы в еврейском национальном контексте были совершенно разными.

Читающий послания и дорожные дневники из Польши тридцатых годов фигур, принадлежавших к рабочему движению – кто возвращался туда, например, после разлуки в течение десятилетия и более – не найдет ностальгических настроений, и тем более выражений душевной близости, без интеллектуальной и идеологической перегородки, к ее пейзажам, людям и к ее истории. Такое амбивалентное отношение отражается, например, в дневнике Давида Коэна, чувствующего в середине тридцатых в Польше, его «пейзаже родной страны», «сильную боль сына, вернувшегося в свой дом, и которого встретила мачеха». Он действительно называет Польшу распространенным тогда названием «родина-мачеха».¹⁰ В его писаниях и писаниях других выделяется отторжение и отталкивание по отношению к характеру независимой Польши; отторжение и отвращение к культу жолнежа (Zolnierz – солдат), к культу военности и к попытке воспроизвести героический золотой век, как он изображен, например, в популярных исторических романах Генрика Сенкевича.¹¹

Как раз в творчестве Ури Цви Гринберга двойственное отношение к Польше выражено наиболее остро. Он не воздерживался от рассматривания различных элементов в польской истории и культуре в качестве образцов, достойных подражания и заимствования, и проявлял понимание и симпатию к внутренней национальной политике независимой Польши, а также к ее отношению к национальным меньшинствам в ней. В мировоззрении Гринберга Польша это «конец всех изгнаний», место, где христианская Европа произведет свой окончательный кровавый расчет с народом Израиля – и это жуткая ирония истории, ведь евреи ощущают родственное чувство к этому месту, и у этого чувства глубокие корни. Гринберг предостерегает, таким образом, что родственное чувство к Польше это опасная иллюзия, которую следует разбить. Злая земля Польши окутана запахом серы, пишет он в статье, подписанной Йосеф Молхо («Из крушения еврейства в Польше», «Садан», Тель-Авив, 1925): «Польша. Сера всего мира собрана в этом слове. Тяжесть нашего израильского тела ощущается как большой камень в ее кишках. Она делает с миллионами евреев, жителями Польши из поколения в поколение, то, что делают с собаками». Не меньшим образом в его словах ощущается зависть к автохтонному отношению поляков к их земле, и трагизм такого же – и обманчивого – отношения к ней евреев. Но всё это не мешает ему видеть в Польше образец национализма с осознанием исторического величия.

И действительно, Польша могла предложить, главным образом, только пример угнетенного национального общества, стремящегося к независимости и славе.

Еще в 1875 А. Ш. Либерман писал, что «русская литература познакомила нас с европейскими социальными стремлениями, то, что польская литература, к нашему большому сожалению, не хотела или не могла нам дать».¹² Тем не менее, польская культура между двумя мировыми войнами, как и тогдашняя польская литература, повлияла и на формирование сознания и ценностей социалистической революционной сионистской молодежи. Например, роман С. Бжозовского «Пламя» (Plomienie), речь в котором идет о движении «Народная воля» в Польше, находящейся под гнетом царской власти, произвел большое впечатление на революционную молодежь, или, как писал его переводчик на иврит в 1939: «эта книга польского мыслителя и революционера выполнила свою главную задачу – как бы странно это ни выглядело – не в своем народе, а среди еврейской молодежи».¹³

И все-таки ясно видно, что начиная с двадцатых годов и далее произошло значительное снижение влияния польского национального духа. Так же усиливалось отвращение сионистского лагеря к характеру и образу, которые принял польский национализм в независимой Польше. Разумеется, остались базовые влияния в различных областях, но их трудно восстановить и оценить, потому что в данном случае речь идет о влияниях, которые человек впитывает из дома, из школы, с улицы и из литературы, которая была его хлебом насущным в юности. Для рассматриваемого вопроса важен тот факт, что тогда как в большей части сионистского лагеря началось отвращение и глубокое отмежевание от польской политической национальной идеологии,¹⁴ с ее нереалистическим масштабом и с ее резким и выраженным антисемитским характером, в ревизионистском лагере в тридцатые годы шел обратный процесс. Ревизионизм, как группа национального меньшинства, видел в польском национализме пример для подражания и вдохновения, и хотел усвоить и скопировать его разными путями.

Перед нами парадокс: казалось бы, ревизионизм много говорил о возрождении еврейской национальной культуры, опираясь исключительно и полностью на древнюю еврейскую национальную традицию, на ее ценности, символы, героев и истории. Ревизионизм утверждал уникальность еврейской национальной культуры (точно так же, как польская национальная идеология утверждала свою уникальность и оригинальность!); если говорили, что «Польша в своем мире идей была “полностью в шестнадцатом веке”»¹⁵ – то таким же образом мы можем сказать, что в своем мире идей ревизионистское движение было «полностью во временах Второго Храма», а точнее: в периоде между восстанием Хасмонеев и войной Бар-Кохбы; в этом плане роль «времен Второго Храма» в еврейской истории была аналогична роли «шестнадцатого века» в польском национальном сознании.

Но рассматривается не вопрос, является ли еврейская национальная идея, в ее различных аспектах, «оригинальной» идеей, и поэтому абсолютно независимой от «посторонних» влияний и полностью плодом имманентного внутреннего развития (как утверждает часть современной еврейской историографии). Даже если предположить, что дело обстоит так, в культуре иногда существуют «имеющиеся в наличии» (available) ценности и образы, которые «спят», и требуются внешние влияния, чтобы пробудить их, и сделать их релевантными и используемыми. Такое влияние через культурный контакт (cultural interference), прямой или косвенный, «пробуждает» эти спящие «элементы» или «качества», находящиеся в собственном культурно-историческом наследии. Так как национальное сознание – и тем более активное национальное сознание – обязывает активное существование ценностей и образов, которые играют важную роль в том, чтобы национальное сознание было «полным», то часто, как минимум на определенном этапе, знакомое культурное окружение становится этим немедленным поставщиком данных элементов, или средств «перевода» этих «спящих» элементов в новом историческом контексте. Утверждение, что это универсальное явление, или что его можно заметить во многих и различных областях развития культуры и современной еврейской идеологии, не отменяет этой дискуссии; наоборот: оно показывает, что данная дискуссия действительно сосредоточена на этом особом явлении, выраженном на общем фоне, и что дискуссия о разных явлениях на ту же тему делает обязательным понимание культурного механизма, который их задействует, а также уникального содержания каждого отдельного явления контакта и влияния.

Следует также помнить, что в обсуждаемом контексте речь идет не только о «национальной идее», а о национальной идеологии и национальной практике современного политического государственного движения. Поэтому «историческая» еврейская национальная идея не могла самостоятельно предоставить все компоненты и элементы, требуемые политическому национализму в новое время; пример политического национализма, близкого по времени и по обстоятельствам, был, таким образом, необходим или как минимум нужен.

Мое утверждение, таким образом, состоит в том, что ревизионистское историческое сознание позаимствовало – сознательно и бессознательно – мотивы и образы из «культурного климата» Польши, чтобы суметь оживить, усилить и придать актуальность «оригинальным» национальным ценностям и символам. Возможно, подобие в характере этих ценностей и символов облегчило их прием и впитывание, а таким образом облегчило и их использование. У Польши учились, что национальному движению нужны, например, герои, и поэтому возник импульс искать в еврейской истории подходящих героев, которые смогут заменить героев близкой и более доступной истории – чужой истории.¹⁶

Ревизионистский Hebraismus Militantis развивался и формировался в Польше, пропитанной мотивами национальной романтики, национального героизма и национальной эсхатологии, двигающейся между полюсом отчаяния и полюсом мессианского ожидания; между реалистичной национальной политикой и мечтами о величии и славе в поиске компенсации за поколения унижения, угнетения и страдания. Между исторической памятью, героизмом и жертвенностью и чувством бессилия, сентиментальностью и ощущением конца и неминуемой катастрофы.¹⁷

Историография, беллетристика и система образования воспитывали культ польского легиона, культ польской военности и культ героя-вождя. Героизм, раздутый вне всякой пропорции относительно реальной мощи, превратился в литургию и джингоизм, исполненные риторического пафоса. Ревизионистская интеллигенция – которая училась в польских гимназиях, а частично и в польских университетах, потому что только аттестат польской школы позволял продолжение учебы в университетах – была особенно открыта влияниям этого духа, больше, чем любое другое поколение перед ней в еврейской общественной жизни в Польше, и для нее польский национализм был и интимным, «близким окружением», и чем-то вроде реализации образца конкретного еврейского исторического прошлого, находящегося в смутной литературной исторической памяти, и тоже желающего ожить.

На этом фоне я перехожу к обсуждению четырех аспектов заявленного сознания в различных кругах и у центральных фигур в ревизионизме относительно связи с Польшей и необходимости заимствования у нее ценностей и моделей поведения, и к нескольким из влияний этого сознания на политическую ориентацию ревизионизма.

II. Поэт-провидец и народ-мессия.

В рабочем движении Эрец-Исраэль изящной литературе иногда придавался статус «мобилизованной литературы». Литература воспринималась как обязанная выражать общественно-национальные ценности и «отражать» проблемы поколения и общества. Но только в ревизионизме поэту был дан выраженный статус пророка и провидца. Как в модели польской литературы, так и здесь поэт тоже воспринимался как провидец, ролью и предназначением которого является представление идеала освобождения как реального и выполнимого. Более того: согласно этой концепции, национальное движение не является «полным» и не может действовать как таковое, без того, чтобы в нем был поэт-провидец. Переход Ури Цви Гринберга из прессы рабочего движения Эрец-Исраэль в ревизионистскую прессу в конце двадцатых годов предоставил ревизионистскому радикализму своего «провидца», который во многом был его провозвестником и создателем. Не только идеологическое отдаление от рабочего движения Эрец-Исраэль привело Ури Цви Гринберга в ревизионистский лагерь, но и тот факт – по моему мнению – что реалистичная политическая культура рабочего движения не могла принять и усвоить модель поэта-провидца, открыто предъявляющего претензии на этот титул. В рядах ревизионизма Ури Цви Гринберг не стал уникальным явлением, незнакомым, неожиданным и даже громким. Наоборот, он стал и воспринимался в различных кругах движения таким же по образу и характеру, как польские поэты аналогичного статуса. Ревизионистская полуинтеллигенция так или иначе была знакома с произведениями трех поэтов «провидцев» (вещц – Wieszcz): Адама Мицкевича (A. Mickiewicz, 1798-1855), Юлиуша Словацкого (J. Slowacki, 1809-1849) и Зигмунда Красинского (Z. Krasinski, 1812-1859).^¹⁸ В произведениях этих поэтов польская нация описывалась как нация без территории, изгнанная из своей страны, несущая крест своей судьбы, стоящая в центре мира, жаждущая мистической связи со своей землей, а также: нация, которая воскреснет из мировой катастрофы, обладающая сознанием «народа мессии», живущего в тоске по своему славному прошлому.¹⁹ Несомненно, можно найти ту же глубокую историческую модель и те же мотивы в национально-мессианской поэзии Ури Цви Гринберга, со всей ее уникальностью и особой мощью; но здесь нас интересует, как уже сказано, не определение мотивов и литературных моделей в самих произведениях, а заявленная идеология.

В декабре 1885 Шауль Пинхас Рабинович (Шефер) обратился с призывом к И. Л. Гордону, в котором он потребовал от поэта идти по следам Адама Мицкевича, писать о трагедии еврейского народа и укреплять его дух.²⁰ В таком же тоне Ури Цви Гринберг рассказывает о своей беседе однажды ночью в Варшаве с Жаботинским. Тот сказал ему, что «так как у нас нет империи, я не прошу поэта из литературы империи; а, например, скажем, как в литературе нации, у которой было движение национального освобождения и мессианские чаяния; скажем, как Мицкевича».²¹

И действительно, принятие Ури Цви Гринберга в качестве поэта-провидца в ряды ревизионистского лагеря произошло только во второй половине тридцатых годов, и это тоже в основном в тех кругах ревизионистского движения, мировоззрение которых было национально-радикальным. В положении экзистенциальной неуверенности и глубокой пропасти между национальным брожением и национальными чаяниями и их реальным воплощением в жизнь в Эрец-Исраэль, как бы сложилось великое и напряженное ожидание поэзии прорицания и публицистики прорицания. Поэтому процесс принятия Ури Цви Гринберга как «провидца», в разных кругах, был быстрым, и уже в 1931 ревизионистская газета «А-ам» присвоила Гринбергу этот статус поэта-пророка,²² а в течение тридцатых годов сам поэт и его последователи-поклонники начали полностью разделять это чувство и веру. Ури Цви Гринберг, как известно, рассматривал сионизм как стихийное народное движение, выражающее не только абстрактные чаяния, но конкретную объективную нужду, которую следует направлять в русло освободительной исторической динамики; такое направление будет вестись поэтом-провидцем, политическим вождем и духовно-политической элитой. Поэзии прорицания предназначалась – согласно его мировоззрению – центральная роль в оформлении этой стихии, так как она была наиболее глубоким выражением коллективной души и «заглядывателем вдаль» самым незамутненным взором. Ролью поэзии было, таким образом, «пробудить голод к духовной пище в массах и кормить их из этих сосудов. До религиозности должно дойти отношение».²³ Ключ к полному избавлению народа Израиля – стих!²⁴

Мицкевич и Словацкий были поэтами, с которыми Гринберг сравнивал себя и своё предназначение как поэта-провидца, и с ними его сравнивали поклонники. Один из первых апостолов Гринберга Йегошуа Гешель Евин писал в 1932: «Ури Цви Гринберг это поэт царства Израиля, существуюшего на своей земле, точно так же, как Словацкий был поэтом на своей земле, несмотря на то, что над Польшей властвовал русский царь».25 Позднее он сравнивал его с Мицкевичем; если в поэзии Хибат Цион идея национального освобождения была только мотивом, писал он, то в поэзии Гринберга, как в поэзии Мицкевича, идея национального освобождения стала «законом»; то есть тотальным содержанием поэтического предназначения.²⁶

И сам Гринберг тоже, как уже сказано, видел в трех польских «провидцах» - и главным образом в Мицкевиче – источник для вдохновения и подобия, потому что их поэзия прорицания говорила о национальном избавлении в космических понятиях. Позднее его поклонникам было удобно говорить о нем как об уникальном в своем роде «пророке»; в тридцатые годы не видели никакого принижения и умаления ценности и особенности в его описании как поэта-провидца по романтически-польской модели.^26а

III. Вождь-политик, создатель нации.

Фигурой, дополняющей поэта-провидца, а в ревизионистском случае и более важной фигурой, была фигура государственного деятеля, строителя нации либо отца нации. Интересно, что ревизионизм нашел свою модель государственного деятеля не в образе национального вождя-революционера, а в образе национального вождя-консерватора, которого он представлял как желающего построить организованную интегративную нацию, после поколений, в течение которых она существовала без государственного суверенитета и даже без определенной территории, во внутреннем беспорядке. Образец такого государственного деятеля тоже был найден в близкой польской истории, а не в другом месте. Это был образ маршала Юзефа Пилсудского – при жизни окруженного героическим культом – которому поклонники Жаботинского неоднократно подражали содержанием и стилем, как в прозе, так и в стихах.²⁷

Пилсудский предлагал сложную модель лидерства: террорист-подпольщик, ставший военачальником «легионов», а затем: главой государства; революционер-социалист, ставший консервативным националистическим политиком; человек, не только утвердивший для Польши «место под солнцем» в Европе и хотевший сделать ее частью «Запада» - но и олицетворявший своей личностью настоящую «любовь к Родине» и «жизнь ради нации». Так описал Жаботинский польского государственного деятеля на траурной церемонии, проведенной у кафедрального собора в Кракове, перед строем факельщиков из членов БЕЙТАРа и Брит а-хаяль.

Там он сравнил Пилсудского с Трумпельдором,²⁸ а в поминальной статье, которую он написал по случаю годовщины смерти, он писал – и в этом есть немалая ирония относительно его имиджа в глазах его последователей – что преимуществом Пилсудского перед всеми остальными диктаторами, возникшими в Европе после первой мировой войны, было то, что он действовал смиренно и скромно, без громогласных заявлений – как заявления Муссолини, например – прагматично, без формулирования доктрин и теорий, которые нельзя осуществить реально.²⁹

Пилсудский предоставлял три модели вождя в одном лице:

1. Он был моделью государственного деятеля в образе отца; тот, кто установил независимое государство для нации без государства, и привел его к политической стабильности, после поколений внутреннего раскола и дезинтеграции. Умеренно положительное отношение к Пилсудскому не было, разумеется, прерогативой исключительно ревизионистов,³⁰ но только ревизионисты превратили его во вдохновляющий образец, и видели Польшу по его образу и подобию: «Рядовой член Брит а-хаяль учился относиться к Жаботинскому так же, как к Пилсудскому. Как у них (у поляков) дзядек (dziadek – дедушка, так ласково называли Пилсудского его польские сторонники) – так и у нас», писал Аба Ахимеир.³¹

Когда Жаботинский должен был объяснять резкое изменение его отношения к Польше – переход от очень несогласного отношения к ее стремлениям к независимости в начале века³² к отношению глубокого обожания и ощущения исторической сопричастности – его объяснение было четким: Польша Пилсудского это не та антисемитская Польша, с созданием которой он не соглашался перед первой мировой войной. Свободная Польша – писал он – это не государство «эндеции», а государство Юзефа Пилсудского.³³ Наиболее однозначные слова на эту тему он сказал после смерти маршала, в то время, когда начались ревизионистские попытки создать базу для сотрудничества с его преемниками во власти. Тогда, в 1937, он говорил – весьма справедливо – о Польше, как об острове политической свободы для евреев; стране, где еврейскому обществу дана свобода политической и общественной деятельности; но говорил также о Польше и как о лучшем и наиболее реальном союзнике сионизма.

«[---] Я отвечу вам: я вел резкие споры с польским обществом; я знаю все тени этой страны, и знаю я и другую сторону характера поляков; произведения Мицкевича я знал наизусть уже в 14 лет. И я скажу вам: у них имеется исключительное явление, примеров которому больше нет – и это Пилсудский, 1926-ой год. Тогда, когда польский народ был на пути в пропасть, на краю той бездны, куда скатилась спустя несколько лет Германия, в тот трудный час пришел Пилсудский с группой своих учеников, пришел молча, без риторики; пришел человек, который уж точно не любит ни евреев, ни даже поляков, но он любит, служит и сражается только за одну вещь, и имя ей: честность. И он - спас свою страну, навел в ней порядок и насадил в ней честность. Если бы я был польским евреем, я бы сказал: дорогие, группа маршала Пилсудского, его верные ученики, это для вас последний шанс найти честных союзников.

Странствую я по всему свету, из страны в страну, и ищу союзников нашему делу. И я могу сказать вам, что не вижу более подходящих и настоящих союзников, чем эта группа учеников Пилсудского. […] И нет сомнения в том, что ученики Пилсудского, те, кто стоят сейчас во главе польской республики, хотят выставить против криков антисемитских демагогов план справедливого решения еврейского вопроса в Польше».³⁴

Эти слова в прославление Пилсудского были не только объективной исторической оценкой, и предназначались, разумеется, для ушей его преемников. Видимо, Жаботинский верил, что они продолжат политику покойного вождя, но есть основания полагать, что он сумел понять, что Польша находится в 19³⁵ перед существенной политической переменой. Немало из его отклонений от своих принципиальных позиций в различных политических вопросах в этот период проистекали из его ощущения, что сионистские и еврейские горизонты в Польше больше не будут такими, какими были до смерти маршала,35 и что они сужаются, мрачнеют, и поэтому он пытался использовать имя покойного маршала для завоевания симпатий его преемников-полковников.

Следует отметить, что двойственное отношение к Польше сохранилось и в последней книге Зеэва Жаботинского, The Jewish War-Front, написанной им в первые месяцы мировой войны (январь-февраль 1940), и вышедшей в Лондоне на английском в июле 1940. Жаботинский описывал в своей книге Польшу как «польское гетто», тяготы евреев в котором не проистекают из организованного и спланированного антисемитизма, а являются результатом объективного экономического процесса, и отсюда трагичность положения. Когда он говорил о возможности того, что «рассеяние уничтожит евреев», он имел в виду не «физическое уничтожение», геноцид, а это постоянное и глубокое экономическое давление, которое оставит евреев без всякой базы для существования в Польше. Этот процесс – утверждал Жаботинский – не волевой, а автоматический. Жаботинский даже отмечает, что никогда не замечал «ни капли постоянной неприязни в сердцах евреев, эмигрировавших из Польши, по отношению к польскому народу и даже к польскому государству», и что такое отношение характерно для честности и великодушия евреев к Польше, которая принимала их в гостях в течение стольких поколений.

Жаботинский выступал в защиту преемников Пилсудского, которых он называл «маленькой и невезучей группой». Они пытались, по его словам, продолжать политику Пилсудского в невозможных условиях. Пилсудский Жаботинского в этой книге это рациональный и взвешенный политик, пытающийся исправить базовые недостатки польского характера, и главным образом – сражающийся с «полуазиатскими чертами» «славянской души», которые могут прилепиться к «польской душе»: «Его Польша должна была быть – добропорядочной, чистой, пунктуальной, деловой, честной, короче: “западной”». Его преемники-полковники не были антисемитами по своей природе, но были вынуждены стоять между евреями и скрытыми антисемитскими силами, которые прорвались в середине тридцатых годов с огромной силой и даже требовали применить жестокие нацистские методы.

Жаботинский описывает, на той же странице, антисемитские «громадные силы», требующие крестового похода против евреев, и определяет польских антисемитов как «хулиганские элементы», составляющие малую часть общества, в котором нет реальной ненависти к евреям. Иногда он подчеркивает мощь религиозно-культурного антисемитизма, иногда силу «объективного» экономического антисемитизма, и представляет проводимую им политику как попытку предложить рациональное решение, основанное на общих интересах польского еврея и режима полковников. Это режим, который не может изменить климат «объективного» общественного устройства, даже если бы получил диктаторские полномочия и даже если бы попытался это сделать. Здесь есть – в продолжение – что-то вроде «реабилитации» Польши и утверждение, что польский антисемитизм – «природный», и следствие детерминистской «объективной реальности», а не плод разжигания ненависти, пропаганды и глубокой религиозной традиции. В этом, конечно, подход Жаботинского отличался от подхода Ури Цви Гринберга, для которого Польша символизировала и олицетворяла органически-космическую ненависть христианского мира по отношению к еврейскому народу и иудаизму.

2. Пилсудский был также прототипом вождя террористического подполья, ставшего военачальником легионов регулярной армии.³⁶ Видимо, использование этой модели и превращение Пилсудского в ее символ применялись в основном радикальными кругами в БЕЙТАРе и затем членами ЭЦЕЛя; все они пытались поколебать политическую позицию Жаботинского близкими ему историческими идиомами. Так они хотели поколебать положения Жаботинского – главным образом с помощью имени и деятельности Гарибальди – но использовали также Пилсудского как прототип образа вождя в двух лицах. Он был вождем, действовавшим согласно «внутреннему закону», то есть: закону национального освобождения, резко меняя средства применительно к изменяющимся обстоятельствам. Поэтому нет непреодолимого противоречия, как утверждает Жаботинский, говорили они, между террористическими действиями и лидерством «еврейского легиона»; это два крыла той же борьбы, и призывали и Жаботинского выбрать сейчас вторую сторону его образа.

«Пример этому: террорист Пилсудский, «разрушительный» убийца со станции Безданы, стал, не изменяя своего характера, Пилсудским, великим строителем освобожденного польского государства и законодателем его конституции. Но и тогда, и сейчас он был не преступником, а лояльным: властному закону своей родины».³⁷

Неудивительно, что первыми, кто указал на двойственность образа Пилсудского, были члены «Брит а-бирьоним»: «Необходимо, чтобы освободительные войны народов мира стали нам примером. Солдаты Пилсудского могут быть нашим символом», сказал Ахимеир в публичной речи в Варшаве в июле 1936.³⁸ В выпусках «Ба-херев» «Национальной военной организации в Эрец-Исраэль» печаталась с продолжениями биография Пилсудского под названием «Из жизни великих революционеров», которая описывала его как образец вождя, умевшего сражаться в подполье и заниматься террором (анти-русским), а затем сумевшего возглавить регулярный легион.³⁹ Следует привести еще один из многих примеров, упомянем «Трыбуну народову» (Trybuna Narodowa), газету Союза сионистов-ревизионистов на польском языке, под редакцией доктора Яна (Менахема) Бадера, которая опубликовала 11.8.1939 большой портрет маршала на первой странице и написала об «уроке шестого августа», то есть: уроке того дня, когда группа из первой бригады Пилсудского вышла в первый бой за русской границей.⁴⁰

На на этом не закончилось усваивание урока из жизни и наследия Пилсудского. Ирония в том, что в то время как Жаботинский прославлял маршала за то, что он был вождем без доктрины – радикальные круги в ЭЦЕЛе пытались зачерпнуть полной горстью из изречений маршала, лозунгов и общих принципов действий, которые можно, по их мнению, применить в Эрец-Исраэль, как в Польше.

«Йерозолима вызволона» («Освобожденный Иерусалим» - Jerozolima Wyzwolona), газета ЭЦЕЛя на польском языке, опубликовала в своем номере от 11.9.1938 подборку изречений Пилсудского под названием «Политика практической войны» (Polityka Walki Czynnej [Название статьи Пилсудского в журнале «Трыбуна» в 1906. Д. Г.]). Эти изречения переводились и в «Омар ла-ам», единоразовой газете ЭЦЕЛя перед расколом [под редакцией Ханоха Калаи (Стрелица), сменившего командира ЭЦЕЛя Давида Разиэля 19 мая 1939 до его освобождения 24 октября того же года], 29 июля 1939. Изречения – «Из сочинений Юзефа Пилсудского - Как воспитывают для войны за национальное освобождение?»⁴¹ были приведены в центре первой страницы газеты:

- «Кровь, пролитая сегодня, жизнь, угасшая сегодня, дадут свой благословенный урожай: только в будущем. Но обратим внимание: не было государственного идеала, не было системы в мире, которую первоначально не осуждали; и всегда мы видим именно те направления, которые вначале были самыми непопулярными – они победили.

- Такой была судьба и лозунга о вооруженном восстании. Сегодня оно считается утопией; потом наступит вооруженная война – и пройдет, и тогда ее будут помнить как факт – те же самые люди, которые отталкивают сегодня этот лозунг.

- Никакое здоровое общество не может терпеть, без готовности к энергичному сопротивлению, власть грабителей, поддерживаемых правительством – или правительство, поддерживаемое грабителями.

- Чем быстрее мы признаемся сами себе, что из нынешнего положения нет другого выхода, кроме вооруженной войны – тем нам будет лучше.

- Почти каждому движению национального восстания предшествовали в течение длительного времени разные выступления в виде демонстраций, мелких столкновений и конфликтов, которые были одновременно и следствием, и причиной создания особой атмосферы и настроения; которое готовит население, шире от раза к разу, к войне».

Неудивительно поэтому, что из этой аналогии, глубоко воспринятой в историческое сознание, исходил доктор Исраэль Эльдад [Шайб], когда критиковал недостаток инициативы – по его мнению – членов ЭЦЕЛя и ЛЕХИ в Иерусалиме относительно захвата Старого Города, в том числе без согласия израильского правительства; потому что «мы, воспитанники Польши Пилсудского, забыли это», то есть, не сумели действовать так, как действовал генерал Желиговский (Zeligowski), захвативший Вильно в 1920.⁴²

3. Пилсудский символизировал образ вождя, перешедшего из революционного социалистического лагеря в «национально-патриотический» лагерь, после того как сошел с социалистического поезда «на станции Родина». В этом вопросе он тоже символизировал в глазах ревизионистов вождя, для которого национальное возрождение и национальная интеграция были гораздо важнее общественно-классовой идеологии и интернационализма.

IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье.

Напряженность в конце тридцатых годов между этосом и мифом организованной военности, идеями захвата и вооруженной войны за национальное освобождение с помощью регулярных легионов армии (и даже в сотрудничестве с союзной державой) и этосом и мифом террориста-революционера и практики террористического политического подполья оказала наибольшее и самое глубокое влияние на историческое сознание и политическое поведение ревизионизма.

Как уже сказано, наибольшая часть сионистского движения проявляла антипатию к культу военности и культу солдата в Польше Пилсудского, вместе с самым глубоким отстранением от романтического и мессианского аспекта в польском национализме, а также от его актуально-политических проявлений. Многое из этого военного энтузиазма выглядело поверхностным, внешним, и главным образом: не реальным. Сионистское рабочее движение – и не только оно – не могло видеть в армии и в обожании армии будущий консолидирующий и интегративный элемент нового еврейского общества.

В еврейском обществе Польши было уважение к легенде польского легиона времен наполеоновских войн, а затем времен польского восстания 1830-31.⁴³ Но только ревизионисты – и главным образом члены БЕЙТАРа, Брит а-хаяль и затем ЭЦЕЛя – усвоили для себя этот миф и этос как часть своего политического и идеологического существования, и видели в них модель для подражания и воплощения и в сионистском существовании. Можно даже сказать, что перед нами типичный случай «зависимой группы меньшинства» (dependent minority group), которая стремится скопировать и усвоить определенные нормы, которые кажутся ей центральными в ее окружении, при этом преувеличивая в копировании и относительно окружения, и тем более по отношению к обстоятельствам своего существования в этом месте и в это время.

Польша была единственной территорией, где БЕЙТАР и Брит а-хаяль (основанный в 1932 как организация еврейских отставных солдат польской армии и присоединившийся к Союзу сионистов-ревизионистов) могли на практике осуществлять идею военности Жаботинского. Речь идет, разумеется, не о военной организации и регулярных военных учениях, а о создании полувоенных структур, соблюдающих главным образом ритуалы военного церемониала. Эта военность воспринималась Жаботинским как часть того необходимого воспитательного процесса, главным смыслом которого было изменить образ и внутреннюю суть еврейского человека рассеяния, с намерением обучить его быть членом регулярной армии на будущее. Только формально гнезда (ячейки) БЕЙТАРа должны были быть ядром мобилизации в новые еврейские легионы – когда они будут созданы и призваны под знамена воевать плечом к плечу с Британией.

Но эта полувоенная деятельность БЕЙТАРа и Брит а-хаяль воспринималась в тридцатые годы радикальным крылом ревизионизма как глубочайшее выражение еврейского народного национального-мессианского брожения в Польше. Накопление военной силы воспринималось не в прагматично-практических терминах, а в мета-исторических и эсхатологических. Так образовался огромный разрыв между эсхатологической военной риторикой и реальной силой и практическими возможностями. Так, например, Ури Цви Гринберг писал после съезда членов Брит а-хаяль в Варшаве в ноябре 1938, что «у нас уже есть в Союзе сионистов-ревизионистов и БЕЙТАРе здесь в Польше тот трумпельдорский элемент, в котором нуждается наше мессианское движение – этот элемент можно представить империи, которая захочет нас в качестве партнера... Вот достижение: мы можем предстать перед форумом заинтересованных государств и ясно говорить и открыто показать: что мы и каковы наши возможности, проклятие той стороне, которая станет во главе народа и не ухватит чудесный миг, логичный приказ момента».⁴⁴

Вопреки мотивам в его поэзии прорицания здесь речь идет не о «легионах Бар-Кохбы», выходящих на войну восстания против «британского захватчика», а о легионах по польскому типу, воюющих на стороне Британии (или на стороне другой заинтересованной державы) в желательных международных обстоятельствах, чтобы получить в результате чаемое государственное достижение. Эсхатологическая риторика на польском фоне превратила парады Брит а-хаяль и Союза сионистов-ревизионистов в городах и местечках Польши в еврейские полки, готовые присоединиться к войне, или как минимум быть гирей на международных весах!

Так пятью годами ранее Ури Цви Гринберг писал и о «празднике войска» Брит а-хаяль, и о том, что это народный союз, ставящий тонущее еврейство Польши «под знаком царства» и от которого идет «запах тяги к геройству, как от древних захватчиков Ханаана».⁴⁵

Нет необходимости говорить, что в глазах противников и критиков ревизионистского движения из всех ответвлений сионистского движения эта полувоенная деятельность, с ее церемониями и внешними ритуалами, была исключительно «игрой в военность»; это игра, дающая наиболее реальное и яркое выражение его характеру и сути как движению, выражающему, возможно, аутентичную внутреннюю потребность большого еврейского общества с одной стороны; но с другой стороны, оно выражает и крайнее отсутствие реализма. Давид Бен-Гурион, самый упорный и жесткий противник ревизионистов, который вышел против них – по его словам – в «крестовый поход» в Польше в 1933, не стеснялся описывать членов Брит а-хаяль как элементы еврейского преступного мира («унтервельт») Польши.⁴⁶ Ревизионизм воспринимался не только как поощряющий создание, или создатель фиктивного мира военности – сионистского варианта польского воображаемого мира военности – но и как выражение и симптом трагического положения еврейства Польши, хватающегося за этот мифическо-фиктивный мир как за спасение от тяжелой реальности и от отсутствия возможности базового и всеобъемлющего изменения. Так писал Нахум Соколов из своей поездки по Польше в 1934:

«У каждой нации и языка эта сторона не более чем вторична по отношению к историческому идеалу, и важна для чего-то имеющегося и находящегося в организационной и существенной связи с реальностью, со страной, в которой живет народ, с защитой родины, с возможностями и умениями поля битвы и войны. А у нас все эти вещи это «фокус-покус». Ведь никому не придет в голову, что когда-нибудь мы поднимемся и будем воевать этим легионом с Британией, с арабским миром, с исламом […], с тем или с другим. И именно это и привлекает и пробуждает Credo quia absurdum (верую, ибо абсурдно), и здесь приходит на помощь наивная вера; здесь наступает побеждающий и безвкусный личный культ. Удивительные и самые чудесные легенды распространяются о гении полководцев и наполеоновских стратегических талантах человека, который вряд ли хоть раз в в жизни был под огнем или когда-нибудь нюхал порох. В мир пришло новое саббатианство, или лучше сказать: новый франкизм (поздняя польская форма этого видения), с помощью конспирации и ее признаков захватывающий сердце молодежи милитаристской таинственностью с высшими и низшими, и высшими над высшими, и дисциплиной, сначала в виде спорта и формы... А в конце оказывающийся во всё более и более проясняющемся виде потешной армией. Милитаризация не ограничивается только маршами и парадами и трубами и флагами и так далее, показательными представлениями и смехотворными забавами донкихотской мании величия, а проникает и атакует также и всю внутреннюю организацию...».⁴⁷

Сам Жаботинский никогда не верил, что могут возникнуть исторические обстоятельства, в которых еврейские легионы промаршируют из Польши в Эрец-Исраэль, чтобы захватить ее у Британии, в стиле мессианского видения Яакова Франка. Военность была для него, как уже сказано, главным образом воспитательной ценностью, и не менее этого квази-военная деятельность в Польше воспринималась им как часть политической и идеологической борьбы, которая велась за захват «еврейско-сионистской улицы» в Польше. Но таким образом он, возможно не замечая этого, подготовил почву для процесса, который удивил и обеспокоил своими проявлениями и самого Жаботинского. Ревизионистский радикализм, углублявшийся и усиливавшийся начиная с 1936 – из соединения разных факторов, главным образом: политических событий в Эрец-Исраэль и изменений в политике польского правительства относительно евреев – тоже ощущал расширяющийся разрыв между этосом и мифом и действием, и он хотел сделать из положения «революционные» выводы.

Основой этой деятельности остался тот же мотив, который хорошо описал Соколов: желание заставить прислушаться польские власти произнесением близких и знакомых лозунгов, заимствованных из собрания польских националистических лозунгов – не социализм и не конструктивизм, а полный национальный суверенитет и мессианство. Так писал об этом Соколов:

«Политика дружбы со стороны Польши и по отношению к Польше нам нужна и необходима. Но лесть польским милитаристским тенденциям и склонностям, попытка использовать польскую традицию легионов в последнем поколении (и даже сороковых годов прошлого века с Мицкевичем и так далее) и понравиться таким образом – это трюк, порочный морально и опасный практически, трюк, взятый из арсенала ассимиляции, и это приведет то движение в результате к полному банкротству».⁴⁸

Снова и снова мы находим в ревизионистской прессе на идиш, на польском и на иврите отрывки из польской патриотической поэзии и интенсивное и усиливающееся использование лозунгов «войны за национальное освобождение» и «вооруженной борьбы», и национальную риторику, ищущую замену и еврейские параллели национальным героям Польши. Еврейский народ, так написано, например, в одной из статей в апреле 1938, ожидает и желает своей грюнвальдской битвы.⁴⁹

Жаботинский действительно ожидал удобного международного случая, когда он сможет оживить идею легионов, и по его взглядам воспитательная деятельность в БЕЙТАРе должна была поддерживать огонь этой политической идеи до наступления подходящего момента для ее осуществления. Не так развивались «тайные ячейки» ЭЦЕЛя в БЕЙТАРе и возле него в Польше после 1937.⁵⁰ Эти тайные ячейки взяли из польской политической традиции два противоположных элемента, и таким образом определили и направление своего развития, и имманентное напряжение между своей идеологией и лозунгами и своей подпольной политической практикой.

Члены ЭЦЕЛя в Польше говорили о еврейской армии в изгнании, об обучении регулярных армейских частей, которые будут переправлены морским путем в Эрец-Исраэль, чтобы участвовать там в вооруженной борьбе за освобождение. Их историческая картина базировалась на модели «вторжения с моря» и выражала предположение – верное – что сил ЭЦЕЛя в Эрец-Исраэль (как, возможно, сил всего ишува) недостаточно, чтобы вести «войну на захват». Риторика и идеология говорили, таким образом, «военными» идиомами, и даже были разработаны различные планы, которые должны были позволить осуществление этой идеи.⁵¹ На деле же ЭЦЕЛЬ развивался как террористическое подполье, революционное во всех отношениях, и с 1937 культивировал не только практику конспиративной подпольной организации (и всё больше и больше также автономной и самоуправляемой), но и этос подполья.

Развитие «тайных ячеек» проходило, несомненно, вдохновляясь польской политической традицией того поколения. Из нее также учили, что наряду с регулярным легионом (легальные организации) может и должно быть создано и тайное революционное крыло. Так была создана, наряду с регулярным легионом, «Польская национальная организация» как политическое крыло, а также «Польская военная организация» (Polska Organizacja Wojskowa) как тайное крыло (1914-1918), которое существовало и после того, как легион был расформирован. Мы видим, таким образом, что правильным будет сказать, что члены «тайных ячеек» скопировали традицию террора как пути к военной борьбе с традиции P.P.S. и Bojowki – ее «боевой организации», переняв революционные тактики «вооруженного действия» (czyn zbrojny). Следует, таким образом, разделять «оборонную подготовку», которая была частичным и поверхностным военным обучением в рамках наподобие «молодежных батальонов» и проводилась с участием польских офицеров, и профессиональное «военное обучение», которое получали члены «тайных ячеек» ЭЦЕЛя в 1938-39.

Тот факт, что во властных кругах Польши находились ветераны легиона, сделал задачу членов ЭЦЕЛя в нахождении готовности выслушать в различных министерствах и в кругах армии более легкой. В польской верхушке была большая симпатия к лозунгам «войны за национальное освобождение» и «подпольной войны», чем к «бряцанию копилками».⁵² [Следует сказать, что здесь есть большое преувеличение в оценке впечатления, произведенного национальными лозунгами, ведь и круги Хаганы получали немалую поддержку во властных польских кругах, того же рода, какую получали члены ЭЦЕЛя, и это без замены «бряцания копилками» на националистическую риторику в польском стиле]. Двадцать пять номеров «Йерозолима вызволона», которые вышли в Варшаве между сентябрем 1938 и июлем 1939, выразили самую глубокую связь и солидарность с националистической Польшей в попытке вызвать симпатии властных кругов. Первоначально названием газеты должно было быть «Орган вооруженной борьбы за еврейское государство», и ее девизом было «Воинство царства Израиля в силе», а подзаголовком: «Журнал о борьбе за Палестину» (Pismo poswiecone sprawie walki o Palestyne).

Госпожа Аяла Штрассман (Любинский) [выпускала «Йерозолима вызволона» вместе с Авраамом Штерном. Д. Г.] создала в Варшаве «салон» для евреев из среды ассимилированной польской еврейской интеллигенции, которые стали сторонниками ЭЦЕЛя, а также посредниками между ним и различными сферами власти. Госпожа Штрассман также сформулировала девиз ЭЦЕЛя «Только так» («рак ках»), как прямой перевод девиза легиона Tylko tak, и на обложке этого издания впервые появилась эмблема ЭЦЕЛя: карта Эрец-Исраэль по обоим берегам Иордана, и в центре рука, держащая ружье.⁵³

Не только теория революционной практики – но и этос был почерпнут из источников польского революционного этоса. Например, в стихах Авраама Штерна мы находим центральные мотивы польской поэзии и прозы, воспевающие этос революционного подполья. Это мотивы «дней голода, холода и скитаний... безверия, страха и зависти», «собачьей жизни подпольщика»;⁵⁴ мотивы анонимных «подпольщиков», «людей без имени», безымянных солдат революции, «благородных рабов свободы», у которых нет ни отца, ни матери, кроме ружья, гранаты и т.д.;⁵⁵ мотивы, прославляющие смерть и жертвы, устилающие путь избавления, и вечную славу национального героя-избавителя.⁵⁶ Эти мотивы были усвоены затем в Эрец-Исраэль сороковых годов, в отрыве от их фона и контекста, как «оригинальные» мотивы, играющие важную роль в создании тесного и замкнутого мира подполья, соперники и заменители этоса и «мифа» сионистского героя, который властвовал в сионистском обществе в стране, то есть героя-первопроходца.

V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя.

Эта глубокая духовно-культурная связь была не только базой, породившей со своей стороны аутентичные национально-героические ценности, и сыгравшей таким образом роль повивальной бабки и посредника в короткий переходный период, пока собственная национальная культурная система сможет поддерживать себя самостоятельно; она была также базой и оправданием для безоговорочной поддержки польской политики и базой для польской ориентации Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя – которые принимали различные формы.

Польша воспринималась ревизионистами так же, как польскими националистами: сильное амбициозное национальное государство, борющееся за то, чтобы занять подобающее ему место в международной системе сил в Европе, и даже в колониальной системе вне Европы. У Польши сионистское руководство должно было учиться, как вести политику национальной гордости и силы, несмотря на то, что в реальном аспекте оно не имело такого же статуса.⁵⁷ Жаботинский патетически выразил это предположение относительно того, что Польша является сильной военной державой, за год до того, как началась вторая мировая война:

«Еще два месяца назад в мире царило мнение, что есть один большой железный кулак, который сможет сокрушить всё и баста. И вот встала одна страна, и не самая большая из стран, одна страна, которой это несомненно запишется к хвале и славе на скрижалях истории, и сказала: “а мы будем сражаться”, и этим словом она наконец-то пробила брешь в том кулаке».⁵⁸

Примерно за месяц перед тем, как разразилась война, «Омар ла-ам» написал 29 июля 1939 с полной уверенностью, что Гитлер должен будет считаться «с военной силой Польши» и с ее готовностью воевать, и поэтому он готов к важным уступкам.

Не на публике Жаботинский был гораздо скептичнее, чем на публике. Своему другу Шехтману он написал 28.2.1939, после визита польского министра иностранных дел Юзефа Бека (J. Beck) в Лондон, что в глазах Британии Польша хоть и большая и важная держава, и Бек может – возможно – оказать давление в Британии ради сионистского дела, но ему было также ясно, что Польша зависит от Британии, а не наоборот, и очень нуждается в ее помощи. Поэтому, заключил он с большой долей реализма, если действительно будет польское давление в Лондоне, оно будет бесполезным, если будет идти против британского интереса,⁵⁹ как и оказалось.

Есть многие параллели, и не случайные, между настроениями в Польше в конце тридцатых и настроениями среди ревизионистов после плана раздела июля 1937, и еще более после Белой Книги мая 1939. И здесь, и там два национальных движения преданы, потому что «предательский Альбион» обманул их. Ревизионисты неоднократно хвалили польские заявления относительно того, что Польша это независимое государство, которое имеет право вести свою внутренню и внешнюю политику согласно своему разумению и своим интересам. Ури Цви Гринберг даже посчитал правильным сравнить политику Польши по отношению к ее различным меньшинствам с политикой Британии по отношению к еврейскому ишуву в Эрец-Исраэль – сравнение в пользу Польши! «Варшава»- писал он, с немалым волнением, - «подняла флаги». Польша видит себя независимой, и у «чужих царств» нет права вмешиваться в ее политику относительно ее собственных граждан. Польша может вести себя с ними, как захочет. Сионизм не может жаловаться, и у него нет причин жаловаться, потому что евреи это меньшинство, не имеющее территориальных стремлений в Польше – но имеющее территориальные стремления в Эрец-Исраэль. В отличие от этого, у британского правительства есть четкое международное обязательство на территории, которой оно не владеет.⁶⁰ Здесь, кстати, дается ясная легитимация отказу Польши от своих международных обязательств в «Договоре о меньшинствах» после первой мировой войны, и это из-за стремления оправдать то, что кажется автору национально-суверенной политикой, демонстрирующей национальное «властвование», которому не может быть нарушений и помех кем-либо снаружи. Сионизм в Эрец-Исраэль должен поэтому относиться к арабам в стране, как поляки относятся к ирредентистским меньшинствам в Польше!

Из этого взгляда на Польшу и ее политику следовало, разумеется, и предположение, что Польша будет способствовать – и сможет способствовать – еврейской иммиграции в Эрец-Исраэль в рамках Лиги Наций в Женеве, и даже сможет добиться там успехов, вопреки позиции британцев. Поляки должны были быть адвокатами и архимедовой точкой опоры сионистской судьбы в конце тридцатых.⁶¹

Чем более приближались стрелки невидимых часов к нулевой отметке конца августа 1939, тем больше усиливалось обоюдное чувство, что и Польшу и сионизм бросили на произвол судьбы.⁶² Поэтому, например, «Трыбуна народова» восхищается 31.3.1939 заявлением президента Польши, что «мы (Польша) не связываем наше будущее и нашу судьбу ни с чьей опекой, потому что знаем, что свобода это результат вечного боя, устланного жертвами». Это настроение, родившееся в Польше из глубокого национального и политического отчаяния, подготовило почву – в числе других факторов – в радикальных кругах в БЕЙТАРе и ЭЦЕЛе для выступления против британской ориентации Жаботинского и разговоров о «нейтралистской» ориентации, то есть: другой, анти-британской ориентации.

Когда на Польшу опустилась ночь, и на польское еврейство пала тьма, ревизионистские надежды резко оборвались. Ночь резко опустилась на иллюзию силы Польши и на ее возможность совершить революционный поворот в истории сионизма. Она опустилась и на ревизионистскую иллюзию, укорененную в глубоком и остром желании спасти еврейство Польши – желании, которое нашло себе русло и надежду в напрасных ожиданиях и беспочвенных планах. Хотя и остались мерцающие остатки иллюзии и попыток сотрудничества и в дни войны,⁶³ и хотя ревизионистская историография и описывала поздние тридцатые как трагически потерянные годы; как годы, когда тикали часы еврейской судьбы. Но у ревизионизма – в основном радикального – не было возможности завершить свои «приготовления» к походу для завоевания страны, чья армия двинется в путь с польской земли. Сама Польша – как образцовая культура – как будто стерлась из ревизионистского сознания и ревизионистских сочинений, и отодвинулась глубоко в забвение. Только политические противники иногда напоминали о подобии ради нападок. И тем не менее, перед нами центральная глава в истории еврейской национальной политической культуры нового времени; и важный аспект для понимания политической культуры правого крыла сионизма.

-------------------------------------------

Примечания автора

* - Расширенный вариант статьи, вышедшей в «А-ционут» - сборнике по истории сионистского движения и еврейского ишува в Эрец-Исраэль, 1985, и в английском переводе в Studies in Zionism, October, 1985. Я благодарю проф. Моше Мишкинского и доктора Шломо Нецера, соизволивших прочитать первый вариант этой статьи. Их замечания помогли мне хоть немного сориентироваться в чаще современной польской истории. Проф. Хоне Шмерук, проф. Итамар Эвен-Зоар и доктор Исраэль Барталь прочли более поздний вариант, и их замечания были мне большим подспорьем. Особо я благодарю госпожу Элишеву Вайс, которая переводила для меня из ревизионистской прессы на польском языке.

Во время выхода книги в печати появилась биография, написанная Адой Амихаль-Евин о Штерне: «В пурпуре: жизнь Яира – Авраама Штерна», Тель-Авив, 1986. Автор основывалась на дополнительном материале из архива, спрятанного в бидоне, и на устных свидетельствах, добавляющих детали о деятельности ЭЦЕЛя и Штерна в Польше с 1937, и проливающих дополнительный и важный свет на развитие отношений между Штерном и Разиэлем. С другой стороны, автор не относится критически ко многим свидетельствам, и усваивает многие из обсуждаемых здесь «мифологий».

1. «Польша, твоя и моя ночь слились вместе». Строки из встречи между Мицкевичем и И. Л. Перецем в мистерии Аарона Цейтлина. См. статью Хоне Шмерука «Контакты между польской и идишской литературой», «Идишская литература в Польше», Иерусалим 1981, стр. 275-287. Отрывок – на стр. 270-271.

1а. Отрывок из Ури Цви Гринберга из «Книги обличения и веры», 1937, стр. 101 (стихотворение было написано, по свидетельству поэта, «с конца Севана 1933 до конца Менахем-ав 1933, Варшава-Тель-Авив»).

2. Институт Жаботинского (в дальнейшем И.Ж.), 2/29/2/1алеф. Давид Нив упоминает эту телеграмму в третьей части своей книги «Битвы Национальной военной организации», Тель-Авив 1967, стр. 13, но он приводит из нее только одну случайную строчку и не передает содержание всей телеграммы, телеграмма полностью не упоминается у биографа Жаботинского – Йосефа Б. Шехтмана. В «А-машкиф» от 13.9.1939 Ури Цви Гринберг, только что прибывший в Эрец-Исраэль после того, как бежал из Варшавы через румынскую границу, писал, что народ Израиля подобен польскому народу тем, что как и он, нес «с собой и в своей крови государственный суверенитет» и в дни своего изгнания.
Эта вера в польскую военную мощь видна в письме Бегина из Вильно Юничману в Тель-Авиве от 4.2.1940, в котором он писал, что бежал на восток потому, что «тогда мы верили в долголетие Польши». Никто не ожидал, писал он в другом письме от 8 января, что Польша «рухнет так скоро» (И.Ж. 106-пей). Бегин свидетельствует (в 1964), что в первые дни бомбежек Варшавы руководители БЕЙТАРа – и он в их числе – полагали, «из того, что мы видели своими глазами, что есть большая сила, и она выстоит против агрессора». Под «что мы видели своими глазами» имеются в виду, разумеется, передвижения польской армии в Варшаве и возможно также заявления ее вождей и военачальников. Й. Ахимеир (редактор), «Черный принц – Йосеф Кацнельсон и национальное движение в тридцатые годы», Тель-Авив, 1983, стр.33.
В упомянутых словах Жаботинского о «связи судеб» между Польшей и народом Израиля, несомненно, есть эхо аналогичных выражений в польской политической литературе, и главным образом в Simbolo politico Polacco – политической программе польского легиона, созданного в Италии 29 марта 1848. Параграф 10 определял: «Израилю, старшему брату, честь, братство, помощь на его пути к вечному и земному счастью, равные права во всем». После прочтения лекции в 1933 на польском радио об «Установлении версальского договора», так рассказывает его секретарь А. Рамба, Жаботинский написал в книге почетных гостей изречение Мицкевича «За нашу и вашу свободу» [Авторство изречения обычно приписывается Иоахиму Лелевелю, учителю Мицкевича. Д. Г.], А. Рамба, «Жаботинский для мира и своего народа», Иерусалим, 1950, стр. 37.

3. В тридцатые годы в Польше сионизм стал «массовым движением», а сионистская политика «политикой масс», на эту тему см. мои статьи «Евреи улицы» и «Волшебство толпы» - примечание о еврейском ишуве «Эрец-Исраэль и Польша как сообщающаяся политическая система» («Медина, мемшаль ве-яхасим бейнлеумиим», 25, весна 1986, стр. 148-160).

4. Аба Ахимеир, «Поляки в Палестине», «А-машкиф» 24.1.1941. В том же духе, с другой точки, писал Яаков Горовиц в 1925: «(...) как далек еврей от польского духа», «Перед дневным освобождением», «Садна дэ-араа», Адар 1932, стр. 26. См. также статью Ахимеира «Звирко» («Хазит а-ам» 14.10.1932) о гибели летчика Звирко (Zwirko), польского национального героя, в которой Ахимеир видел символ национальной жертвенности, которой следует учиться и которая приведет к героической национальной легенде, какие требуются сионизму.

5. В мои намерения здесь не входит дискуссия о фактическом аналогичном положении, которое иногда находят между развитием независимой Польши и развитием «национального дома», как например проблема «окончательных» границ, отношение к этно-национальным меньшинствам, вопрос национальной интеграции, напряжение между «реализмом» и «идеализмом» и т.д. Также я здесь не имею в виду осознание аналогичного положения в мета-историческом аспекте, которое находит разветвленные связи судьбы и глубинные формы подобия и судьбы между историей Польши и ее судьбой и еврейской историей и ее судьбой. Вопросом из совершенно иной области является то, насколько повлияли на официальные ревизионистские общественно-экономические воззрения польский этатизм и польская попытка, начиная с 1924, задействовать государство для балансирования системы заработной платы. Возможно, перед нами парадокс, заключающийся в том, что экономическая доктрина, вытеснявшая евреев, вдохновила экономическую доктрину, которая должна была обеспечить развитие еврейского демографического большинства в Эрец-Исраэль, главным образом путем укрепления силы и ценности нового городского среднего класса.

6. Общее описание с далеко идущими выводами относительно процессов «полонизации» см. у Celia Heller, On the Edge of Destruction: Jews of Poland between the two world wars, NY 1980, pp. 211-232. О влиянии польского национализма см. краткое изложение Эзры Мендельсона в его книге Ezra Mendelsohn, Zionism in Poland: The Formative Years, 1915-1926, Yale University Press, 1981, pp. 345-346.
См. также его примечания о польско-еврейских взаимоотношениях (стр. 12-17). Хотя описание не может, по моему мнению, ограничиваться только влиянием национальной идеи и национальных настроений в целом, как моделью подражания и вызова определению самоидентификации, а следует проверить, какие модели, ценности и мотивы национальной культуры перешли и усвоились, кем и для каких целей. Мендельсон не принимает картину широкого процесса ассимиляции в Польше и определяет еврейское общество между двумя мировыми войнами как общество, проходящее процесс модернизации без ассимиляции.

7. Образ Адама Мицкевича стоит в центре хитросплетений этих влияний.О возможности франкистского мировоззрения у Мицкевича, а также об образе Польше и ее предназначении в мистической философии Яакова Франка см. у A. G. Duker, “Polish Frankism`s Duration, from Cabalistic Judaism to Roman Catholicism and from Jewishness to Polishness”, Jewish Social Studies, 25 (1963), pp. 287-333. А также Меир Босак, «Франкистские элементы в творчестве Адама Мицкевича», «Давар» 9.7.1954. Мицкевич подпал под влияние мистика Товянского в 1841, после встречи с ним в Париже и чудесного исцеления его больной жены, и в результате этого изменил свое отношение к польской литературе, и к литературе и поэзии в целом. Сам Товянский находился под влиянием французского мистика Луи Клода де Сен-Мартена (L. C. de Saint-Martin, 1743-1803), на которого повлиял португальский каббалист Мартинес Паскуалис (Martinez Pasqualis, 1722-1774). Согласно Сен-Мартену пророческая поэзия это «поэзия высшей ступени, единственная, которую можно назвать вечной поэзией». См. Wictor Weintraub, Literature as Prophecy, Scholarship and Martinist Poetics in Mickiewicz`s Parisian Lectures, The Hague 1959 (далее: Вайнтрауб). (См. также А. З. Эшколи, «Движение Товянского среди евреев – мессианский эпизод», Иерусалим, 1933). Есть большое подобие между взглядами Мицкевича на пророческую поэзию, как они выразились в его лекциях в Коллеж де-Франс после его встречи с Товянским, и взглядами Ури Цви Гринберга на поэзию как на пророчество и провидение, и на поэта как на пророка и национального провидца. Его символическая концепция еврейской истории тоже очень похожа на историческую концепцию, принятую Мицкевичем в сороковых годах – концепцию, которую Виктор Вайнтрауб называет «мифо-аллегорической», ibid., стр. 63. О мессианской концепции Мицкевича в отличие от таковой Krasinski и Slowacki см. поразительное обсуждение у Andrzej Walicki: Philosophy and Romantic Nationalism: The case of Poland, Oxford, 1982, pp. 239-291, и о концепции еврейской истории Мицкевича ibid., стр. 261-265.
О библейском базисе в польской литературе см. вкратце Encyclopaedia Judaica Vol. 13, p. 749 о «Книгах польского народа и польского пилигримства» (1832), которые переводят на «библейский язык» политические и общественные реалии Европы (на фоне поражения польского восстания 1830), см. Яструн (иврит) стр. 206-208. Книги были переведены на иврит в 1882 («Книга народа Полонис и пилигримов Полонис Адама Мицкевича, переведено на еврейский язык Моше Ехиэлем Азкариэлем, Париж». Предисловие написал Арман Леви (1827-1891), французский журналист, сын выкрестов, перешедший в иудаизм под влиянием Мицкевича и участвовавший в попытке организации «еврейского легиона» в рамках польского легиона в Турции, который Мицкевич (несомненно также в «подражание» байроновской модели) создавал в 1855. См. у Лихтенбойма, ibid., стр. 78-82; 124-130).

8. Об этих терминах см. I. Even-Zohar, “Universals of Literary Contacts” in: Papers in Historical Poetics, Tel-Aviv 1978, pp. 45-53.

9. Зеэв Жаботинский, «История моей жизни, сочинения», Иерусалим 1958, стр. 60.

10. Давид Коэн, «Дружество юности», Тель-Авив, 1956, стр. 180. В этих словах, мне кажется, есть скрытое выражение – неоднократно повторяющееся в литературе этого периода – стремления к первобытной еврейской туземности (nativism) в Эрец-Исраэль, которая будет равноценна силой своих чувств и привязанностью к земле силе польской привязанности к земле Польши. Отсюда и большая популярность великой поэмы Мицкевича «Пан Тадеуш», часть которой была переведена на иврит Йосефом Лихтенбоймом в Варшаве в 1921 (в издательстве Штибл). Произведение в целом вышло в Израиле в его переводе в 1953 с его большим предисловием (стр. 7-136). Отсюда и популярность эпопеи «Мужики» Владислава Станислава Реймонта (1867-1925), переведенной на иврит Х. Ш. Бен-Аврамом (издательство Штибл, Тель-Авив 1928). Эта эпопея описывает жизнь польских крестьян, привязанных к своей земле, и жизнь которых проходит в соответствии с круговоротами природы и судьбы. См. критику Иегуды Варшавяка на выход перевода в «Эдим», Менахем-ав 1928, стр. 282-286. Следует упомянуть также драму Станислава Выспянского (1869-1907) «Свадьба», переведенную на иврит Бером Померанцем (издательство Штибл, Варшава, 1938). В книге Гидона Эфрата «Земля, человек, кровь – миф первопроходца и культ земли в поселенческих пьесах», Тель-Авив 1980, имеется дискуссия о пьесе Цили Комаркер, еврейской писательницы из Галиции, под названием «Четвертый союз», опубликованной в «А-шелах» в 1915. Согласно Эфрату, радикальный националистический подход пьесы порожден физической отдаленностью автора от Эрец-Исраэль, но более верным будет сказать, что перед нами литературная версия, подражающая радикальной польской национальной романтизации в ее отношении к земле.
В статье «Давным давно...» («Хайнт», Варшава, 20.11.1931), после выхода многоязычного альбома художника Артура Шика о «Калишском статуте» (генеральной грамоте, пожалованной князем Болеславом Благочестивым в начале тринадцатого века [В 1264-ом. Д. Г.], и утвержденной и расширенной Казимиром Великим), Жаботинский попытался объяснить особенность еврейской истории в Польше. Согласно его концепции, евреи вплетены в национальную жизнь Польши – по крайней мере, так было в «старой Польше». И он имеет в виду не ассимиляцию, а подлинно органичное вплетение, еврейское «гетто» стало, по его мнению, органичной – не чужой – частью «домашнего» пейзажа («хаймиш») Польши, и евреи «органичны» в польском пейзаже. Евреи это природный, «местный предмет». Из этого Жаботинский делает вывод, что соседство и соседские отношения глубже опьяняющего сумашествия антисемитской ненависти, и когда в Польше пройдет экономический кризис, она снова проявит свою настоящую человеческую суть, и «Польша еще будет мирной страной» («О литературе и искусстве», Иерусалим, 1958, стр. 339-344).
В «Воспоминаниях сына моего поколения» (автобиографические записки, первоначально опубликованные в «Дер момент» в 1933) Жаботинский тоже пишет о своем впечатлении от евреев Галиции (Тарнополь), которые ведут себя как глубоко укорененные в стране и ставшие «органической частью» земли и воздуха, не только в глазах гоев, но и в твоих собственных глазах, что гораздо тяжелее». Ibid., стр. 57.
В поэзии Ури Цви Гринберга тоже, как уже сказано, сильно выражена трагическая органичность глубоко укоренного еврейского существования в Польше. Похожим образом описывает Давид Коэн встречу с евреями, жителями польских местечек с давних пор, которых собираются лишить их места. Один из них говорит ему, что «Мы были связаны пуповиной с этой землей. Что гои с нами не делали? Разрушали, грабили, убивали и издевались. Но мы были подобны этому дереву со многими ветвями: на нас шли с пилой и топором, рушили ствол, а корень оставался. Мы снова расцветали, снова росли, и трудно было нас выкорчевать. Но эти поляки выворачивают дерево вместе с корнями...» (Коэн, стр. 188).

11. См. статью Жаботинского от 1919 после выхода перевода на иврит «Огнем и мечом» в издательстве Штибл в Варшаве, в котором он видит образец «литературы действия», необходимой для национальной еврейской молодежи. См. «О литературе и искусстве», стр. 163-165. Й. Х. Бренер, с другой стороны, отреагировал обратным и характерным образом в «Моледет», 1919, где он написал, что это «поверхностная и оглупляющая» книга, пустой роман «поэта польской шляхты», подходящий для учеников польской гимназии третьей и четвертой ступени.

12. См. его статью в «Вперед» от 1 октября 1875, напечатанную у Моше Мишкинского (редактор), «А. Ш. Либерман, заметки и статьи в “Вперед” 1875-1876», Тель-Авив 1977, стр. 100.

13. С. Бжозовский, «Пламя», с польского Биньямин Тена, издательство А-Кибуц А-Арци – А-Шомер А-Цаир (в двух частях) 1939: «Предисловие к ивритскому изданию» в начале книги. Это была первая книга издательства.

14. См. на эту тему шире у Исраэля Оппенхайма, «Движение Гехалуц в Польше», Иерусалим 1982, стр. 12-14; 193-194. О распространении легионистских идей см. ibid., стр. 107, примечание 11. Также см. Ezra Mendelsohn, Zionism in the Jewish community of Poland during the Twenties, Tel-Aviv, 1981. Мендельсон пишет, что евреи Польши мыслили национальными понятими больше, чем классовыми, и что национальная идея имела у польских евреев более глубокий и интенсивный характер из-за анормального положения их существования и их отрыва от реальности. Диагноз, что евреи Польши живут в мире галлюцинаций и иллюзий как следствие анормального положения и поиска компенсации и спасения, часто повторяется в литературе этого периода. В любом случае, «романтика» многогранна: например, ревизионисты (в отличие от поэзии Ури Цви Гринберга!) никаким образом не приняли позицию отвращения и критики «романтики» по отношению к буржуазным и мелкобуржуазным ценностям!

15. Claude Backvis, Polish Tradition and the concept of History in “Irydion”, The Polish Review, vol. VI, No.1-2, Winter-Spring 1961. p. 135.
Дэйвис замечает по этому поводу, что в польской традиции «исторические имиджи показали себя гораздо более убедительными, чем исторические факты».

16. «Мы перевели их национальные праздники, их героев на наши национальные фигуры, и всё, что было красивым и благородным в польской истории, получило еврейскую форму в нашей тоске по избавлению». Эти слова Альфреда Носсига приводятся в статье Эзры Мендельсона «Вильгельм Фридман и Альфред Носсиг – ассимиляция и сионизм во Львове», «Гальэд», сборник по истории польского еврейства, том 2, Тель-Авив 1975, стр. 101. О Носсиге и польском национализме см. также Шмуэль Альмог: «Жизнь и смерть Альфреда Носсига», «Яадут зманену», научный и исследовательский ежегодник, том 2, 1985, Иерусалим, стр. 73-74. Об отражении польского восстания 1863-го года и участия в нем евреев в произведениях еврейских писателей см. статью Рут Шейнфельд: «Евреи в польском восстании 1863-го года в литературных произведениях (Смоленскин, Опатошу, Кабак)», «Гальэд», сборник по истории польского еврейства 7-8, Тель-Авив 1985, стр. 199-222. Она отмечает силу мотива любви к климату и пейзажам «чужой страны, в которой евреи жили в течение поколений и укоренились в ней, и тяжелые дилеммы, которые перед ними встали» из-за того, что родная страна была чужой страной, в которой «ты видишь, я стою пораженный героизмом и величием Маккавеев, Бар-Кохбы и Элазара Бен-Яира, но это все-таки было тысячи лет назад. Нам не хватает кого-нибудь такого посередине». Это слова Авраама Ампера, из членов тайных ячеек ЭЦЕЛя в Польше, см. Аншель Шпильман (редактор), «Человек, сдержавший клятву», Тель-Авив, 1972, стр. 68. См. также свидетельство И. Бен-Иегуды, ibid., стр. 20. Согласно этому Трумпельдор стал «кем-нибудь посередине», но и его, как одного современного еврейского героического образа, не хватало. См. также описание Фридмана в «Кунтрес» от 1926-го (!) года: «Выделяющееся явление в жизни польского еврейства это приспособление к польской власти и польской культуре... Если бы не открытый антисемитизм польского общества, который не дает евреям приблизиться к нему, и поэтому евреи живут отдельной группой, этот процесс «ополячивания» был бы очень быстрым... И тем не менее именно евреи являются полонизаторами окраинных областей, и не только в Галиции. Вот пример. Третье мая это польский национальный праздник, в котором не участвуют даже польские радикальные круги, и все-таки можно встретить во многих местечках еврейских школьников, участвующих в демонстрации, и местечковые пожарные, в большинстве своем евреи, участвуют в этих демонстрациях и поют национальные песни в не-польском окружении». А. Фридман, «Об общественной жизни евреев в Польше», Кунтрес 279, 4 Хешван 1926, стр. 14-15.

17. О характере польского национализма и польского романтического мессианства см. Andrzej Walicki (примечание 7) и в основном четвертую часть (стр. 237-333) (далее: Дэйвис) Norman Davies, God`s Playground, A History of Poland, Vol. II, Oxford 1981. Яаков Тальмон, «Политическое мессианство – романтический этап», Тель-Авив 1965, стр. 209-227. Hans Kohn, Pan-Slavism, Its History and Ideology, New York 1960. George Brandes, Poland – a Study of the Land, People and Literature, London, 1904.

18. Walicki развернуто говорит о существенных отличиях в подходе между великими польскими поэтами, отличиях, которые не всегда замечались теми, кто превратил их в образец для подражания. Мицкевич, например, видел в Словацком поэта, не имеющего религиозного духа. См. также Вайнтрауб, стр. 38.

19. Много написано о влиянии экспрессионистской поэзии на Ури Цви Гринберга, но до сих пор нет исчерпывающего исследования о мотивах, общих для него и для польской романтично-национально-мессианской поэзии, о близости к которой он открыто заявлял, и которые обнаружатся и при поверхностном чтении. См., например, Шалом Ленденбаум, «Поэзия Ури Цви Гринберга на идиш и отношение критики к ней и к нему», И. Фридландер (редактор), «Ури Цви Гринберг – сборник статей о его творчестве», Тель-Авив 1975, стр. 242-280; Давид Вайнфельд, «Ури Цви Гринберг и футуризм», «Симан криа», 16-17, апрель 1983, стр. 344-358, отмечающий в основном его связь с польской поэзией после первой мировой войны. В 1833 Мицкевич писал, что Польше нужен «национальный мессия», и после 1929 Гринберг пошел по его следам.

20. Цитируется у Шломо Браймана (редактор), «Письма М. Л. Лилиенблюма И. Л. Гордону», Иерусалим 1968, стр. 45, примечание 204. О статусе Мицкевича в польской культуре см. O. Halecki, A History of Poland, London 1961, pp. 242-259 (глава “Romantic Poland: Her Poets”). О характере польской особой национально-романтичной поэзии см. также у Victor Erlich, The Double Image: Concepts of the Poet in Slavic Literature, Baltimore 1964. В годы республики возвеличивание Мицкевича и благоговение перед его поэзией было очень распространено в новой польской поэзии (как в поэме Антони Слонимского (Antoni Slonimski) “Mickiewicz”). См. также M. M. Gardner, Adam Mickiewicz, The National Poet of Poland, New-York 1911.

21. «А-машкиф», 20 Таммуза 1945 (по случаю пятилетней годовщины смерти Жаботинского).

22. 25.5.1931, после избрания Ури Цви Гринберга вторым кандидатом в списке кандидатов Союза сионистов-ревизионистов на 17-ый сионистский конгресс. О его статусе как функционера-оратора и как поэта-пророка я говорю подробнее в статье «Пока не придет верный пророк – образ и статус Ури Цви Гринберга как поэта-эсхатолога».

23. «Отражение великого собрания», «Кунтрес» 246, 22 Тевета 1926; «Садан», брошюра 5, Хешван 1927.

24. Стихотворение «Прежде всего» (Львов, Тишрей 1933), «А-Ярден», 24 Швата, 1937.

25. Й. Г. Евин, «К гражданам будущего государства», «Хазит а-ам», 14.10.1932.

26. Й. Г. Евин, «Ури Цви Гринберг – поэт-законодатель», издательство Садан, 1938, стр. 28. «Кто родился в Польше и читал национальную польскую литературу, тот не может освободиться от сильного впечатления, которое произвели на него «Дзяды», при том, насколько далек еврей от польского духа! И кто как не Мицкевич поднял Польшу из развалин?!», так писал Яаков Горовиц в статье под названием «Перед дневным освобождением», Садан, Тевет-Шват, 1925.
Из польской поэзии Ури Цви Гринберг хочет научить ивритскую поэзию, как следует ненавидеть врага. Как польская поэзия пропитана ненавистью к русскому врагу, так должна революционная ивритская поэзия быть пропитана непримиримой ненавистью к своим врагам. См. его статью «Или банкротство – или Бар-Гиора!» в сборнике «На страже Иерусалима – литературный сборник», Иерусалим-Тель-Авив 1938. Эти слова напоминают теоретическую оценку Жаботинского в его статье об украинском националистическом поэте Шевченко, что националистическая поэзия по своей природе отличается глубокой ксенофобией. О Мицкевиче на иврите см. Y. A. Klausner, “Adam Mickiewicz in the Hebrew Literature of the Nineteenth Century”, Proceeding of the 5th Congress of the International Comparative Literature Association, Belgrad 1969, pp. 671-674. О Бялике и Мицкевиче см. статью Меира Босака «Убрать струны скрипки?», Маарив, 16.12.83. Член БЕЙТАРа поэт Шломо Скульский перевел на иврит «Редут Ордона» и «Оду к молодости». Переводчик предварил перевод «Гражина – литовская повесть» и других произведений (Тель-Авив 1958) предисловием, в котором написал о глубокой культурной связи еврейского народа с Польшей, связи, которая не должна исчезнуть из-за изменений места и времени и уничтожения совместной жизни на одной земле (ibid., стр. 15). Глубокие душевные связи, писал он, продолжаются и после уничтожения еврейского народа в Польше. “Anhelli” Словацкого была переведена на иврит в 1929, а “Irydion” Красинского был переведен на иврит в 1920. У Ури Цви Гринберга Польша описывается как «земля Мицкевича», из которой он хочет перенести «иерусалимское Вильно» в Ханаан («Великий ужас и луна», 1923, стр. 63). Первая биграфия Мицкевича на иврите была написана Реувеном Ашером Бродесом и вышла в Польше в 1890: «Адам Мицкевич, история его жизни, его ценность среди поэтов и его отношение к народу сынов Израиля в его книгах и действиях», Краков 1890. Биография Мицкевича Мечислава Яструна (Mieczyslaw Jastrun, „Mickiewicz”) вышла в переводе М. Халамиша (предисловие и пояснения А. Охмани) в издательстве Сифрият а-поалим, Мерхавия, 1956. Автор предисловия подчеркнул универсальный аспект в творчестве Мицкевича, и видел в этом аспекте причину влияния и проекции произведений польского поэта на многих молодых евреев, для которых это было «не только великой поэзией, но и частью их биографии. В юности они много изучали в школах местечек польского рассеяния стихи Мицкевича... Великая поэзия Мицкевича быстро прорвала черту оседлости... И раскрылась в своей обжигающей истинности... Еще прежде чем они узнали другую настоящую Польшу, Польшу борющихся рабочих и прогрессивной интеллигенции, она была для них землей грядущей Польши» (речь идет о поэзии Мицкевича – Я. Ш.), ibid., стр. 5-10. Сборник статей Иегуды Варшавяка «На берегах Вислы» (эссе, статьи, мемуары), выпуск 1, издательство «Макор», Варшава 1929 – Jehuda Warsawiak, Meal Gdoth Hawisla (1929) вышел при поддержке отдела культуры польского МИДа, в сборнике – статьи о Словацком, Красинском, Реймонте и т.д.

26а. Когда Исраэль Эльдад (Шайб) полемизировал с Менахемом Бегином по вопросу, кто заслуживает титула «отец восстания» (против британцев), он заявлял, что когда Бегин подчеркивает и выделяет отцовство Зеэва Жаботинского по отношению к идее восстания, он игнорирует более значительные права Авраама Штерна и Ури Цви Гринберга, сыгравшего роль пророка; не пророка, который только взирает вдаль, а пророка, который также предлагает практическую программу действий в ее правильном историческом контексте. И Эльдад пишет: «Ведь ты (Менахем Бегин) любишь проводить исторические аналогии, и ты тоже воспитанник польского освободительного движения, и ты знаешь, какое место отведено у них, например, Мицкевичу?», И. Шайб, «Менахем Бегин, взойди к могиле Яира!», «Сулам», выпуск 10, 1950, Шват, стр. 9.
Так прямо было написано в «Послании» ЭЦЕЛя от 1944 (по аналогии, которую могли понять только знакомые с польской историей), что «не польские позитивисты, а носители революционно-военной романтики «Польской боевой организации» ... привели к победе Польши» (стр. 7). Имеется в виду Polska Organizacja Woiskowa (P.O.W.) 1914-1918.
Аналогично пишет газета ЛЕХИ «А-хазит» (номер 4, Тишрей 1943, «Писания» А, 195) о польском народе, который начал «отвергать метод активной войны. Он подпал под влияние учения позитивизма – «созидания и строительства» в польском варианте – который пропагандировал создание материальных ценностей и требовал улучшений в рамках царской империи. Пока не встал Пилсудский и не возобновил подполье, и не потребовал воссоздания свободной Польши путем борьбы с мощью держав».

27. См. например стихотворение Т. Витковского «С тобой – Зеэву Жаботинскому», «А-Ярден» 16.4.1937, как один пример этого вида героической поэзии, которая писалась о Жаботинском при жизни.

28. «Жаботинский произносит речь перед национальной молодежью (письмо из Кракова)», «А-Ярден» 16.8.1935. В Эрец-Исраэль тоже проводились церемонии поминовения Пилсудского, в том числе в центральной синагоге в Тель-Авиве прошла церемония от имени объединения репатриантов из Польши. «Гаарец», 20.5.1935.

29. Зеэв Жаботинский (Альталена), «Пилсудский», «А-Ярден», 22.5.1936. Разумеется, затруднительно будет утверждать, что Жаботинский пошел по следам Пилсудского в этом вопросе, и не пытался сформулировать «доктрину» и широкомасштабные «конечные цели». Биограф Жаботинского приводит похвалу в словах графа Лубянского, начальника канцелярии полковника Бека, который сравнил Пилсудского и Жаботинского как двух людей, которые были способны глубоко анализировать предметы и выдвинуть идеи, первоначально выглядевшие утопичными, но с течением времени оказавшиеся реальными. По его мнению Жаботинский выражал «линию Пилсудского в сионизме», Шехтман, ibid., том 3, стр. 117. А секретарь Жаботинского А. Рамба рассказывает, что польский премьер-министр генерал Славой-Складковский писал после своей встречи с Жаботинским летом 1937, что «мы увидели перед собой Пилсудского народа Израиля». Рамба, ibid., стр. 52. Он также рассказывает, что когда польские государственные деятели хотели «утешить» Жаботинского по поводу нападок на него со стороны широких сионистских кругов, они подбадривали его, говоря, что «это доля любого вождя нации, и доля Пилсудского, освободителя Польши, тоже была такой». Ibid., стр. 62. На ту же тему говорит Йосеф Захави в статье «Революционный сионизм – от “Брит а-бирьоним” до ЭЦЕЛя», в сборнике «Черный принц», стр. 290-313. Захави тоже отмечает влияние польского национализма – как идеологии и как практики. Несмотря на то, что некоторые факты, приведенные в этой статье и в моей статье, это одни и те же факты, интерпретация отличается ясно видимым образом (Захави пишет: «Жаботинский никоим образом не хотел принимать имидж Пилсудского», и игнорирует другие влияния романтической и революционной идеологии разных оттенков на Союз сионистов-ревизионистов, БЕЙТАР и ЭЦЕЛЬ. В любом случае, это первая статья из ревизионистской автоистории (автор был членом ЛЕХИ), которая не игнорирует, а даже подчеркивает и выделяет польское влияние).
В своей лекции на конференции «Руководство в демократических режимах в кризисные моменты» (университет имени Бен-Гуриона в Негеве, декабрь 1983) на тему “Jozef Pilsudski and the problematics of State Building vis-a-vis Nation Building in Restored Interwars Poland” проф. Йосеф Ротшильд сравнил Пилсудского с Бен-Гурионом, но, видимо, сравнение польского лидера с Жаботинским было бы вернее, главным образом в связи с их взглядами в период мандата. Несомненно, что как Пилсудский, так и Жаботинский и его движение видели в создании политических институтов главное, и верили, по крайней мере в теории, что эти институты могут быть нейтральными в экономических и общественных вопросах. Сравнение с Бен-Гурионом релевантно, возможно, для Бен-Гуриона как главы правительства и идеолога «государственности» в пятидесятые годы. Положительное мнение о Пилсудском разделял и Бен-Гурион, который полагал, что именно он стоит между польским еврейством и катастрофой, которая может быть хуже, чем в Германии. «Мемуары», том 3, 1973, стр. 105. И еще раньше, в беседе с верховным комиссаром сэром Артуром Уокопом 15.10.1933 (вместе с другими членами правления Сохнута) Бен-Гурион сказал, что у еврейских масс в Польше нет надежды, и что только с политической точки зрения есть разница между нацистской Германией и Польшей, потому что только влияние Пилсудского предотвращает воцарение «режима ужасного антисемитизма в Польше». «Мемуары», том 1, 1971, стр. 672.

30. См., например, Ицхак Гринбойм: «Поколение и его герой (после смерти Пилсудского)», «Гаарец», май 1935, напечатано в «Войны польских евреев», Иерусалим-Тель-Авив, 1941, стр. 302-316. Нахум Соколов писал, что «польское правительство якобы либеральное, а на деле католическое, благочинное и богобоязненное, и во главе его стоит благородный поляк-европеец, стремящийся к миру. Душой этого правительства является военный революционный романтик, гений секретности и насилия, а вся партия полностью государственно-внутренняя, отрицающая и отвергающая национализм, таинственность и смутность, всю паутину воображения о расе, и обожает главным образом государство и армию. У правительства совершенно отсутствует почва, на которой растет антисемитизм, полностью выражающийся в культе происхождения и расы, в мечтах и галлюцинациях польской национальной уникальности», «Путешествие в Польшу в 1934», «Сторож дома Израиля», Иерусалим, 1961, стр. 318-320. В 1926 трудно было удержаться от проведения параллели между кризисом сионизма (кризис четвертой волны репатриации) и кризисом, поразившим Польшу, который должен был исправить переворот Пилсудского, и как следствие от требования новой сионистской политики. На эту тему см. Ицхак Гринбойм, «Пилсудский и левые», «Аль А-Мишмар», 2.2.1966. В «Масуот», органе БЕЙТАРа (2 Швата 1929) была опубликована статья о Пилсудском в рамках серии о «бойцах за свободу», в которой высказывалось уважение перевороту мая 1926.

31. Аба Ахимеир, «Смерть Йосефа Кацнельсона», избранные произведения, том 4, Тель-Авив 1974, стр. 91.

32. На эту тему см. Йосеф Б. Шехтман, «Зеэв Жаботинский», том 1, Тель-Авив 1956, стр. 134-136. Список статей на эту тему в «Рассвет»: «Об автономии для Польши», ibid., 10.5.1905; «О самоуправлении в Польше», ibid., 19.3.1911; «Проблемы Польши и поляков в Российской империи», ibid., 2.5.1913; «Реакция евреев и их отношение к национальным стремлениям поляков», ibid., 5.4.1913; 15.3.1913. «Сказание», ibid., 2.5.1913, здесь Жаботинский продолжает русофильскую позицию еврейских интеллигентов 19-го века. См. на эту тему: Исраэль Барталь, «Неевреи в ивритской и идишской литературе Восточной Европы в 1856-1914», докторат, Иерусалим, 1981, стр. 46. Писатель Лев Леванда, представляющий это отношение, написал в 1866 в статье (на русском) под названием «К еврейской проблеме в западном крае», что евреи не сочувствуют стремлениям к польской отчизне (Ojczyzna) из-за феодального режима в Польше и его влияния на статус евреев и их положение там. В течение пятисот лет жизни евреев в Польше – писал он – существовал постоянный контакт между еврейским обществом и польским обществом, но несмотря на то, что евреи это эклектичная нация по своей природе, принимающая и впитывающая из культурного окружения, в котором она живет, евреи, принимавшие и впитывавшие из любой нации и культуры, не приняли ничего из польской культуры, которая «прошла мимо них без всякого остатка и следа». Польша была для них «местом торговли, ярмаркой, а не родиной». См. у И. Цинберга, «История литературы Израиля», том 7, Мерхавия и Тель-Авив, 1971, стр. 94-95.

33. Еще в 1928 Жаботинский советовал польским сионистам не слишком рассчитывать на Пилсудского, который был властителем без партии, и когда он сойдет со сцены, политическая система в Польше останется такой же, как была. Он предлагал им базироваться в основном на общем интересе с «блоком национальных меньшинств». «Выборы в Польше», «Рассвет», 18.3.1928.

34. «О плане эвакуации» см. «Унзер вельт», Варшава, номер 3 (63), канун Суккот 1932. Перевод на иврит в томе речей 1958, стр. 212-217. О политике преемников Пилсудского Дэйвис пишет, что “The Ozon leadership saw little place for the Jews in their vision of Polish national unity” (Дэйвис, стр. 263).

35. См. шире на эту тему исследование Имануэля Мельцера «Политическая борьба в ловушке – евреи Польши в 1935-1939», Тель-Авив 1982 (Далее: Имануэль Мельцер). Секретарь Жаботинского А. Рамба описывает тесные связи, заведенные Жаботинским с польскими властями с начала тридцатых (точнее, с 1932), с большой восторженностью и даже наивностью. По его мнению, личное влияние Жаботинского было тем фактором, который привел польские власти к поиску «более культурных путей к решению проблемы населения» (Рамба, стр. 39). Но в то же время он говорит, что по сути только в 1939 поляки приняли идею эвакуации, и что правительство Британии отвергло ее на корню на том основании, что нет никакой связи между тяготами евреев Польши и проблемой Эрец-Исраэль, как внутренней проблемой британской империи (ibid., стр. 55). И далее Рамба говорит, что Жаботинский полагал, что необходимым условием для любого плана эвакуации является сопутствующее выведение еврейского капитала из Польши («я сомневаюсь, что кто-то еще верит в серьезность наивной альтернативы, что с востока потечет массовая иммиграция, а с запада потекут деньги», ibid., стр. 63). Следует отметить, что Рамба приводит два эпизода, рассказывающих о реакции Жаботинского на увиденные дикие антисемитские инциденты (стр. 160-161). У этих инцидентов и их влияния нет отзвука в писаниях самого Жаботинского.
О политике меньшинств польских правительств см. также обзор Имануэля Мельцера о книге Andrzej Chojnowski от 1979, «Гальэд» 3-8, стр. 308-312. Книга подчеркивает, такой вывод я делаю из подробного обзора, что главным образом начиная с 1937 лагерь Пилсудского стремился к решению еврейской проблемы путем массовой иммиграции в Эрец-Исраэль, которая переведет еврейский центр из Польши в Эрец-Исраэль, которая станет также «...центром еврейского мистицизма...», и из этого следуют, по мнению автора, тесные связи между тогдашним польским правительством как с представителями Сионистской Федерации, так и с представителями Новой Сионистской Федерации.

36. Видимо, только из-за примера польского легиона ревизионистская национальная поэзия могла без труда использовать «легионы» как распространенный мотив и национальный символ, несмотря на то, что в исторической модели периода Второго Храма легионы это легионы Рима! В марше 1797-го года – марше Домбровского (Dabrowski), который стал гимном польского легиона в 1798 и национальным гимном польской республики после мая 1926 – говорится в том, что «Еще Польша не погибла», и об освобождении Польши в границах за Вислой. Здесь тоже есть немалое сходство с видениями о еврейских легионах, освобождающих Эрец-Исраэль до ее древних границ (урезанный национальный дом с 1922 можно сравнить здесь с герцогством Варшавским).

37. Й. Г. Евин, «Ури Цви Гринберг, поэт законодатель», ibid., стр. 76. В апреле 1908 Пилсудский возглавил налет на почтовый поезд в Bezdany около Вильно [Большинство источников датирует налет сентябрем, но иногда встречается апрель. Видимо, автор пользовался этими источниками. Д. Г.].

38. «А-машкиф» 12.7.1936, см. также статью «Бойцы за свободу», «Масуот», Иерусалим, 2 Швата 1939, стр. 11-12.

39. «Ба-херев» (стенсил), брошюра без даты после августа 1940 и затем Шват 1941, Адар 1941, Нисан 1941.
«Ба-херев» также опубликовал (Севан 1942) статью про «Урок польского восстания 1863-го года», и написал, что поражение восстания имело причиной недостаток предварительных приготовлений. Урок поражения учит, что восстание может увенчаться успехом только если начнется в нужный момент и после длительных приготовлений. Маршал Юзеф Пилсудский, продолжает автор статьи, выучил урок поражения и лихорадочно работал в условиях подполья по обучению командного руководства и командных кадров. Можно предположить, что это было примером для подражания при реорганизации, проведенной Меридором в ЭЦЕЛе в конце 1942.

40. 6 августа мелкое польское подразделение столкнулось с русским разъездом, который оттеснил его обратно в Галицию.

41. Сочинения Пилсудского вышли перед началом войны: Jozef Pilsudski, Pisma zbiorowe (collective writings) 10 Vol., Warsaw 1937-1938; D. R Gillie (ed.), Joseph Pilsudski, The Memories of a Polish Revolutionary and Soldier, London 1931; W. F. Reddaway, Marshal Pilsudski, London 1938; M. K. Dziewanowski, Joseph Pilsudski, A European federalist, 1918-1922, Stanford u. p. 1969. См. также: доктор Йегошуа Тахан, «Вос бедайт Юзеф Пилсудский, дер эрштер маршал фон Пойлен, их лихт фон штимен ун зихронот айден», Варшава, Цайтштимен, 1931; Шварц Пинхас, «Юзеф Пилсудский, зейн бациунг цу дер йидн-фраге ун зих камф кегн «Бунд» (1893-1905)», Варшава, 1938. Юзеф Пилсудский, «Мои первые бои», 1933; Вацлав Шрошовский , «Маршал Юзеф Пилсудский», Станиславов, 1935. В 1935 сочинения Пилсудского были переведены на немецкий, с предисловием Германа Геринга, который написал, что и польский вождь, и Гитлер – оба “Manner macher Geschichte” (люди, творящие историю). Josef Pilsudski, Erinnerungen und Dokumente: Mein Ersten Kampfe, Essen, 1935.

42. Исраэль Эльдад, «Первая десятина», Тель-Авив 1976, стр. 341. А его соратник и противник Натан Елин-Мор (Фридман) на первом (и последнем) всеизраильском съезде Бойцов за свободу Израиля в марте 1949 привел Пилсудского в качестве примера политика, который остался прикован к своим романтическим понятиям девятнадцатого века, и поэтому не сумел организовать Польшу как современное государство в общественно-экономическом и военном плане. (См. Пинхас Гиносар [Махадир], «По выходу ЛЕХИ из подполья», Бар-Илан 1985, стр. 118-119). Эти слова были направлены, разумеется, против идеологии, которую представлял доктор Эльдад на этом съезде, и пример был взят, разумеется, из близкого и знакомого обоим полемизаторам исторического репертуара. Стоит отметить, что газета ЛЕХИ с 1946 называлась «Действие» («А-маас»), что точно было ассоциацией с концепцией «вооруженного действия» революционного социалистического движения (czyn zbrojny). [Газета «А-маас» начала выходить в ноябре 1945. Редактором был Натан Елин-Мор, который выбрал названием газеты перевод названия «Ди тат» - газеты ЭЦЕЛя на идиш, которую он редактировал в Польше перед началом второй мировой. Непонятно, почему автор отмечает название только «газеты-продолжателя». Д. Г.]

43. Давид Коэн, ibid., стр. 182-183, описывает глубокое отвращение от столкновения с внешними проявлениями военности, смешанной с агрессивным антисемитизмом. См. также у Дэйвиса, в главе “Wojsko: The Military Tradition”, стр. 267-274. См. также Эзра Мендельсон, «Вильгельм Фридман и Альфред Носсиг», «Гальэд», ibid.; А. Айзенбак, «План еврейского легиона поэта Адама Мицкевича», ibid., том 4-5, 1979, стр. 79-89; Н. М. Гельбер, «Евреи и польское восстание 1830-1831», «Мецуда», Лондон, книга седьмая, 1954, стр. 244-280. В бейтаровской прессе переводились короткие новеллы из сборника под названием “Gloria Victis” о истории польского легиона и подвигах его солдат.

44. У. Ц. Гринберг, «Эрец-Исраэль в огне и в наших тревожных колоколах», «А-Ярден», 15.11.1938.

45. Он же, «Военное положение в нашем лагере», «Хазит а-ам», 1.11.1933.

46. Давид Бен-Гурион, «Послания», том 3, Тель-Авив 1974, стр. 261, пишет о «резервистах» «Брит а-хаяль» как о «невежественной толпе, в большинстве своем не принадлежащей к сионизму, и среди нее немало элементов из «унтервельт», воров и торговцев женщинами...». Нет нужды говорить, что имидж членов «Брит а-хаяль» в литературе ревизионистского движения диаметрально противоположен!

47. Соколов, «Сторож дома Израиля», ibid., стр. 256.

48. ibid., стр. 267.

49. Ян Матейко (1838-1893), польский национальный художник, прославившийся картинами о событиях из польской истории; Грюнвальдская (Танненбергская) битва – битва в 1410 между поляками и рыцарями Тевтонского ордена. Очень популярной на ревизионистских собраниях была патриотическая песня поэтессы Марии Конопницкой «Рота», начинающаяся словами «Не отдадим земли, потому что это наша Родина».

50. См. Давид Нив, «Битвы Национальной военной организации» (далее: Нив), часть 3, стр. 193-196; Шломо Лев-Ами, «В борьбе и в восстании», Тель-Авив 1978, стр. 102-191; Имануэль Мельцер, ibid., стр. 162, 334-337; «Книга истории Хаганы», том 2, часть 2, 1964, стр. 969-975; Натан Елин-Мор, «Бойцы за свободу Израиля», Хайфа 1974, стр. 45-53; Элиягу Ланкин, «Рассказ командира Альталены», Тель-Авив 1974, стр. 46-51. Яаков Элиав приводит в своей книге «Разыскиваемый» (Тель-Авив 1983) подробное описание курсов в Польше и влияния польской революционной риторики и модели польской «освободительной войны» на членов «тайных ячеек» ЭЦЕЛя в 1939. Здесь речь идет о прямом влиянии через военные тренировки и идеологические лекции. Автор даже рассказывает, что польские инструкторы якобы чувствовали глубокую солидарность с членами ЭЦЕЛя и их борьбой. Не нужно говорить, что и здесь автор впадает в фиктивную историю больше, чем в реальную историю, и даже спустя более сорока лет не отличает риторику и историческую модель от реальных возможностей. ibid., стр. 82-88. В любом случае, свидетельство Элиава исчерпывает образ связей, как их видели перед собой члены ЭЦЕЛя, с польскими армейскими офицерами из числа ветеранов легиона. Он рассказывает о речи, которую произнес Штерн (Яир) перед курсантами курса в Андрыхове, где он провел параллели между борьбой поляков за национальное освобождение и «проблемами освободительной войны, перед которой мы стоим». Ibid.,, стр. 87.
Польская модель открытой части (Strzelec) легиона использовалась для планирования регулярной части ЭЦЕЛя летом 1942, в основном была сделана попытка – в теории – скопировать его строение и церемонии. Нив, часть 3, стр. 258-259. «Красная часть» ЭЦЕЛя осталась тайным крылом в самой организации.

51. См. в статье «Отец восстания». Среди видений Яакова Франка было, как уже сказано, и видение о приготовлениях к захвату Эрец-Исраэль, приготовлениях, которые будут совершаться на земле «Эдома» (христианская Европа). Неудивительно, что Яаков Вайншель, член активистского круга в ревизионизме, видел во Франке одного из провозвестников сионистской идеи, согласно его взглядам, что романтически-мессианские провидцы и галлюцинирующие авантюристы входят в число «провозвестников сионизма». См. в его книге «Гиганты в пустыне», Тель-Авив 1952, стр. 213-224.

52. См. его статьи в брошюре, вышедшей в Шват 1944, напечатаны в «Бойцы за свободу Израиля – писания», том 1, стр. 271-391 и в основном статью «В Варшаве – между гоями и евреями», стр. 389-390. См. также Нив, том 2, 1975, стр. 208.

53. См. сборник свидетельств и воспоминаний в «Книге Аялы Любински (Штрассман)», Тель-Авив 1960. На эту тему см. также дискуссию между Йосефом Захави, «К истории ЭЦЕЛя в польском изгнании», «А-ума» 64, сентябрь 1981, стр. 298-302; ответ Марка Кахана, ibid., номер 68, стр. 430-431, и свидетельство Мордехая Стрелица, ibid., номер 67/68, май 1982, стр. 142-143. Многие документы этого периода были захоронены перед войной в Варшаве, и их судьба неизвестна. Название ЭЦЕЛя тоже было принято под влиянием P.O.W.

54. Manfred Kridl в своей книге A survey of Polish literature and culture (The Hague-Paris 1967) (перевод с польского Olga Scherer-Virski) так описывает содержание романа Andrzej Strug (Tadeusz Galecki) “Ludzie podziemni” («Люди подполья»): «Они гниют в тюрьмах в течение долгих лет, кончают свою жизнь на каторге, их вешают вместе с обычными преступниками (...) Когда они на свободе и и действуют ради цели, они бездомны, и не для красного словца, а на самом деле, у них нет не только их настоящего дома, но и любого своего угла. Они проводят свои ночи в разных местах, чтобы не оставлять следов, потому что полиция всегда гонится за ними по пятам (...) Это люди, которые не волнуются за себя, безымянные и скрытые от мира, не имеющие славы, известные только малому кругу своих ближайших друзей», стр. 446-455. Лозунги польского легиона говорили, что легионеры это «жертвы», обреченные на гибель. Недавно утверждалось (Хагай Эшед, «Шамир тянул влево», «Итон 77», номер 60-61, год 9, январь-февраль 1985), что знакомство Яира (и членов ЛЕХИ) с революционной традицией «Народной воли» повлияло на уклон ЛЕХИ «влево» в конце сороковых. Это беспочвенная спекуляция. Если на Яира действительно оказали влияние революционно-террористическая идеология и этос, из этого нельзя сделать никаких выводов о влиянии идейного содержания, тем более относительно этого полевения, развившегося среди большинства членов ЦК ЛЕХИ между 1947 и 1949 (но не задолго до того). О идеологии и практике социалистического революционного террора в Польше см. Ивьенский, стр. 15-16. Ивьенский пишет, что у этой идеологии не было прямого влияния на ЛЕХИ (стр. 13), но, как уже сказано, такое влияние, по-видимому, было.

55. Кридл (примечание 54), и в основном отрывки из произведений Leon Berenson (1882-1941). См. также у M. Kridl, J. Wittlin, W. Malinowski, The Democratic Heritage of Poland, London 1944.

56. См. собрание стихотворений Авраама Штерна в сборнике «В моей крови ты будешь жить вечно», Тель-Авив 1976, и предисловие Исраэля Эльдада к этому сборнику, стр. 7-13. Внимание на эту связь обратил Зеэв Ивьенский в своем исследовании «Индивидуальный террор – идея и действие», Тель-Авив 1977, стр. 13-16. См. также примечание 9, ibid., стр. 282.

57. Ури Цви Гринберг, «От недели к неделе», «Хазит а-ам», 10.3.1933.

58. «Сион-Сейм для самостоятельного спасения» (1939), «Речи», Иерусалим 1958, стр. 317-344.

59. Письмо Шехтману, И. Ж. 1/29/2/1алеф и его письмо на ту же тему от 22.12.1938, там же, 2/18/2/1алеф.
О внешней политике Бека см.: H. L. Roberts, “The diplomacy of Colonel Beck” in G. A. Craig & F. Gilbert, The Diplomats 1919-1939, Princeton, 1953, pp. 579-614. О ревизионистской попытке вписаться в польскую «колониальную политику» см. у Мельцера, ibid., стр. 140-163, а также стр. 337. О слабой мощи польского флота см. Henryk Baginski, Poland Freedom of Sea, Kirkcaldy 1942, p. 300. Ревизионисты расценивали проявления польской слабости как выражение реальной силы. Стоит отметить, что польское правительство было готово поддержать любое политическое решение, имеющее шансы привести к крупной еврейской иммиграции. Поэтому оно поддерживало и план раздела летом 1937. Такую поддержку услышали Вайцман и Гольдман из уст министра иностранных дел в сентябре 1937. Но Вайцман говорил об иммиграции 30.000 евреев в год как о важном вкладе в решение проблемы польских евреев. Йосеф Гелер, «В борьбе за государство: сионистская политика в 1936-1948», Иерусалим 1985, стр. 214-215. Бен-Гурион тоже не отвергал идею попытаться привлечь Польшу по вопросу репатриации, но неоднократно утверждал – по сути, как Жаботинский – что всё должно быть направлено на давление на Британию. Центральный сионистский архив; протоколы правления Сохнута номер 25/357, приведено у Гелера, стр. 149-152.
Немалая ирония есть в том, что ревизионистские историки, описывающие падение плана раздела как неоценимую победу, в которой у Жаботинского была немалая доля (см. А. Рамба , стр. 121), не замечают трагической двойственности в этом вопросе, ведь суверенное государство (даже в границах раздела) могло быть важнейшим инструментом для осуществления плана эвакуации Жаботинского, если бы он воплотился в жизнь. Очевидно, что действительно есть трагическая двойственность в одновременных усилиях подвести Польшу к поддержке плана эвакуации и в то же время к возражению против плана раздела. Ирония есть и в том факте, что ревизионисты ожидали поддержки польской дипломатии в комиссии мандатов при Лиге Наций в Женеве, тогда как Польша видела в Лиге Наций слабосильный институт и отвергала любые ее попытки вмешаться в проблему меньшинств в Польше, к чему обязывали мирные соглашения. Исторической иронией является и факт того, что иерусалимский муфтий пытался добиться несогласия Польши с планом раздела путем упоминания разделов Польши. В этом историческом уравнении палестинские арабы, разумеется, сравнивались с поляками. У Клеймана, «Разделяй или властвуй, британская политика и раздел Эрец-Исраэль» (Иерусалим 1983, стр. 55, примечание 27). Петиция включала два обращения. Первое к польскому правительству, в котором она просила, чтобы правительство Польши поддержало перед правительством Великобритании стремление поселиться в Эрец-Исраэль; второе обращалось к правительству Его Величества по тому же вопросу. План петиции предназначался во многом для «польского уха», и был опубликован в книге, вышедшей на польском языке в начале 1937 со специальным предисловием Жаботинского для нееврейского польского читателя. См. Зеэв Жаботинский, «Еврейское государство – решение еврейского вопроса», Тель-Авив 1937.
Следует отметить здесь, что хорошие отношения с польскими властями очень облегчали выдачу паспортов и транзитных виз ревизионистскими конторами по нелегальной репатриации, и тем более не было никаких помех и беспокойства со стороны польских властей в этом вопросе. Наоборот, польская бюрократия делала больше необходимого и даже давала существенные скидки в оплате паспортов и цене железнодорожных билетов для выезжающих евреев.

60. Ури Цви Гринберг, «Последняя глава мировой революции», «А-Ярден» 23.10.1934. Много говорят о пророческом чувстве Гринберга, и поэтому следует привести краткое изложение этой статьи, категорично утверждающей, что нет никаких шансов, что когда-нибудь начнется новая мировая война. «Никакое государство не скучает по 1914-му году... Никто не хочет оказаться в атмосфере газов и крови. Глупые пацифисты думают иначе, но пусть им, этим болтунам!». См. также в статье «Пока не придет верный пророк».

61. Очевидно, существует тесная и глубокая связь между развитием ревизионистской политической концепции и процессами в Европе вообще и в Польше в частности. Логичным будет предположить, что готовность Жаботинского открыто говорить о «трансфере» евреев Эрец-Исраэль ярким образом связана с готовностью вписаться в «иммиграционную политику» Польши и с исчезновением опасения, что разговоры о «трансфере» поощрят сторонников изгнания евреев из Польши. Бойкот германских товаров тоже предназначался, видимо, для доказательства польскому правительству, что еврейская общественность в Польше может быть достойным союзником в борьбе с нацистской Германией. Известно, что руководители Союза сионистов-ревизионистов и БЕЙТАРа выражали готовность мобилизовать еврейские батальоны из числа членов Брит а-хаяль для обороны коридора между Померанией на западе и Пруссией на востоке, который находился в центре польско-германского конфликта. На эту тему см. Бен-Гурион, послание Леви Школьнику от 15.5.1933, «Послания», том 3, Тель-Авив 1974, стр. 261, и Соколов, ibid., стр. 266.

62. См., например, статью Менахема Бегина “Tertium non datur” («А-медина», 9 Ияра 1939), где он дает что-то вроде «последнего шанса» Британии, и предупреждает ее о последствиях ее «предательства».

63. В своей книге The Jewish War Front, 1940, Жаботинский приводит письмо неуказанного поляка-католика, который пишет, что после войны Польша обязана позаботиться о решении еврейского вопроса в Эрец-Исраэль, и что «полное возрождение Польши... делает необходимым, таким образом, два отдельных шага: во-первых – восстановление Польши, и во-вторых – создание еврейского государства». Отсюда ясно, что и в январе-феврале 1940, уже после оккупации Польши, он по-прежнему предвидел быстрое поражение нацистов и быстрое восстановление Польши – со всеми ее евреями!
(Однозначное доказательство того, что Жаботинский предвидел острую экономическую нужду, но не физическое уничтожение и в первый год мировой войны, находится в этом сочинении [глава 7], где он говорит о нацистской политике концентрации евреев Польши в «резервате» Люблина и утверждает, что такая демографическая концентрация на ограниченной территории очень затруднит восстановление евреев в Польше после победы над нацистской Германией!).
Тем не менее, и позднее еще сохранялись остатки надежд и иллюзий, которые возлагались на армию Андерса и на возможность создания «еврейского легиона» в ее рамках. Об этом см. Кальман Нусбаум, «Еврейский легион, или очковтирательство», «Швут» 10, 1984, стр. 54-97, и Давид Энгель, «Разочаровавший союз: ревизионистское движение и польское правительство в изгнании, 1939-1945», «А-ционут» 11 (в печати). Нельзя также не отметить, что субъективное ощущение ветеранов польского легиона, что только благодаря им и благодаря их жертве возродилась независимая Польша (Ротшильд, ibid.) несколько похоже в своих принципах на ощущение «сражающейся семьи» ЭЦЕЛя после создания государства и на историческую концепцию, которую она хотела утвердить.
В качестве курьеза отметим, что когда несколько командиров ЭЦЕЛя призвались в АОИ летом 1948, Бегин с гордостью именовал их титулом «полковники» (алуфей мишне), несмотря на то, что они призвались в звании подполковник [сган-алуф], и всё это потому, что командиры польского легиона получили звание полковник в армии независимой Польши. [Звание «алуф-мишне» было введено в АОИ в 1950, до того званию полковник соответствовало звание «алуф». По первоначальному соглашению между ЭЦЕЛем и временным правительством Израиля высшие командиры ЭЦЕЛя должны были получить армейское звание «алуф», но после инцидента с «Альталеной» соглашение было расторгнуто, так же были расформированы батальоны выходцев из ЭЦЕЛя в АОИ, и бойцы были распределены по другим подразделениям. Д. Г.] Это не отменяет ценность военной подготовки в разных областях малой войны, полученной членами ЭЦЕЛя на подготовительных курсах в Польше и затем на курсах, которые проводились в Тель-Цуре в Эрец-Исраэль под руководством выпускников курсов в Польше и польских офицеров из армии Андерса. Кроме прочего проводились полевые занятия, ночные тренировки, марш-броски с оружием до уровня роты, занятия с боевой взрывчаткой и т.д. Легко видеть, что часть программы курса в Польше действительно была направлена на партизанскую войну против регулярной армии, и только частично на войну подполья.
В феврале 1944 Бегин посчитал нужным направить письмо польскому генеральному консулу в Иерусалиме с сообщением о нападении ЭЦЕЛя на офисы отдела репатриации. Он написал там (по-польски), что «сражающаяся еврейская молодежь уверена, что правительство Вашей великой страны, а также ее общественное мнение, будучи верными прекрасной традиции свободы и справедливости, поймут и оценят нашу борьбу за жизнь и за будущее нашего древнего народа, стоящего сейчас перед уничтожением от рук нацистских варваров». Приведено у Давида Энгеля. В этом письме можно видеть подобие финала долгой истории заявлений о связи и близости еврейской и польской политических традиций с середины девятнадцатого века и до конца второй мировой войны.

Hosting by